Дверь за Кристиной бесшумно закрылась, и в офисе повисла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь монотонным жужжанием сервера да яростной дробью пальцев Федора по клавиатуре. Он с головой погрузился в цифровой океан, выискивая малейшие следы Полины Громовой.

Напротив с чашкой остывшего кофе сидел Тимур Молчанов. Он молча наблюдал за коллегой уже минут десять. Стрелки на офисных часах неумолимо приближались к полуночи, но Молчанов прекрасно понимал: такая условность, как окончание рабочего дня, ничего не значила для компьютерщика, нащупавшего след.

— Федор, — строгим голосом заявил Тимур, — ты нарушаешь Трудовой кодекс.

— Некогда! — буркнул тот, не отрывая взгляда от экрана, на котором мелькали сотни лиц.

На самом деле никакого следа он не нащупал. Странички Полины в соцсетях оказались ловушкой. Яркие, полные жизни фотографии, но последние из них были сделаны более полугода назад, аккурат до момента ее отчисления из пансиона. Последний снимок — русоволосая девушка с ясными, чуть надменными глазами и упрямым подбородком, в котором без труда угадывались черты Ильи. Федор сохранил фото на своем компьютере и запустил новый поиск. На этот раз целью его был индивидуальный предприниматель Снегирев, тот самый таинственный получатель крупных сумм за рекламу. Тот тоже оказался любителем соцсетей, хотя использовал их в чисто рекламных целях. Фотографом он был никаким, а потому и снимки получались скучными, пресными, иногда нечеткими. Впрочем, Федору удалось отыскать среди этого шлака несколько личных фото: рыбалка, машина, не иначе, как новая, парочка кадров в баре.

И вдруг на одном из подобных снимков, сделанном, судя по метаданным, четыре месяца назад в каком-то престижном ресторане, взгляд Федора зацепился за женский силуэт на заднем плане. Девушка сидела за соседним столиком, ее лицо было повернуто в три четверти, она смеялась, подняв бокал. Русые волосы, тот самый уверенный взгляд и знакомый овал лица.

Сердце Федора учащенно забилось. Он одним движением увеличил изображение, обрезал его, оставив только лицо девушки, и запустил программу распознавания лиц, наложив поверх фотографию Полины.

На экране замигал индикатор обработки. Секунды показались вечностью.

Совпадение: 94,7 %.

Федор откинулся на спинку кресла, и по его лицу расползлась медленная, торжествующая улыбка. Он повернул монитор к Молчанову.

— Нашлась, — коротко бросил он. — Полина Громова. Здесь, в городе. Сейчас еще поищу ее в открытых городских источниках и попутно поковыряю последние транзакции Снегирева…

— Давай сворачивайся, — не выдержал Молчанов. — Переночуешь у меня, а утром вместе на работу поедем. Вставай.

— Не, Михалыч, — упрямо помотал головой Федор, не отрывая взгляда от монитора. — Некогда. Еще пару часов покопаюсь. Лучше кофе налейте.

Тимур вздохнул. Он давно знал своего коллегу и понимал, что логика здесь бессильна. Но в запасе у него имелся верный ключик, почти всегда срабатывающий.

— Ладно, упрямец. Тогда как насчет пиццы? Закажем сейчас, по дороге заберем. Ты же не откажешься?

Федор на секунду оторвался от экрана, и по его лицу промелькнула тень живого интереса.

— С пеперони и двойным сыром, — буркнул он, уже снова погружаясь в цифровые дебри.

Спустя пять минут он наконец хмыкнул от удовлетворения и, скрипя суставами, словно столетний старец, поднялся из кресла. Молчанов с жалостью посмотрел на него: Федор был похож на выжатый лимон, с темными кругами под глазами, резко контрастировавшими с мертвенной бледностью кожи.

Они заехали за пиццей, Молчанов положил на заднее сиденье заветную коробку, от которой шел умопомрачительный запах.

Но, едва они выехали на загородную трассу, Федор, пристегнутый на пассажирском сиденье, провалился в глубокий, беспробудный сон.

— Ну что, гений, прибыли. Вставай, пицца ждет. — Тимур потряс его за плечо, но в ответ услышал лишь бессвязное мычание. Федор с трудом открыл глаза, в них не было ни капли интереса к окружающему миру, включая соблазнительный запах пиццы, лишь пустота и одно-единственное желание — добраться до кровати.

В доме их встретила Кристина. Бледное, отрешенное лицо Федора и остывшая, но все еще источающая запах копченостей коробка без слов разъяснили ей ситуацию.

— Федя, смотри, какая огромная! — Она открыла коробку и громко вдохнула исходивший из нее аромат. — О-о-о! «Пеперони»!

Но Лебедев лишь бессильно взмахнул рукой.

— Спать… — единственный внятный звук, который он смог издать, и, не раздеваясь, поплелся к большому дивану, стоявшему здесь же, в комнате, совмещавшей функции прихожей, гостиной, столовой и кухни.

Тимур и Кристина переглянулись.

— Предлагаю поужинать, — сказала она. — Не выбрасывать же пиццу. А попутно расскажешь, что удалось найти Федору.

Она щелкнула кнопкой чайника и села за стол напротив Тимура.

— Полина Громова жива, здорова и, похоже, знакома с тем самым Снегиревым, которому уходят деньги из «Громов-Холдинга».

Их разделял стол, накрытый скатертью, которая могла бы стать метафорой всей жизни Тимура. Это была не вычурная салфетка с кружевами, а добротная, плотная ткань практичного темно-зеленого цвета, напоминающая военную форму, оттенок не маркий, скрывающий следы повседневной жизни: пятна от пролитого в утренней суете кофе, крошки от позднего ужина после долгого рабочего дня.

Но при ближайшем рассмотрении на ткани проступал строгий, почти незаметный геометрический узор — тонкие золотистые линии, складывающиеся в квадраты. Это была скатерть человека, ценящего порядок и функциональность, но в жизнь все же просочилась неуловимая, тщательно скрываемая тяга к красоте.

На одном из углов виднелся едва заметный след от когда-то пролитого вина, оставивший бледное напоминание о прошлом, которое невозможно стереть до конца.

Стол был небольшим, но дистанция между людьми, сидящими за ним, ощущалась куда более глубокая — вымеренная, привычная, заведомо безопасная.

Теплый свет кухонной лампы преображал Кристину: если днем она была собранной и жесткой, то сейчас, в полумраке, ее черты казались мягче, уязвимее, проступала красота, которая днем была незаметна. Тимур отломил кусок пиццы, стараясь смотреть на еду, а не на нее. Рассказ о находке Федора — Полина, Снегирев, совпадение в 94,7 % — занял не больше минуты. Говорил Молчанов коротко, по-деловому, отсекая все лишнее.

Кристина слушала, кивая, но думала вовсе не о делах. Она очень любила такие вечерние ужины с Тимуром, которые, несмотря на то, что жили они под одной крышей, случались очень редко. Он пригласил ее и Настю, руководствуясь холодной логикой: рядом хороший частный садик, в котором девочке будет хорошо, а Кристине спокойно за вверенного ей ребенка. Вначале она лелеяла тихую надежду, что совместный быт — эти ужины на одной кухне, утренний кофе из одной турки — сблизит их. Однако дни складывались в недели, а между ними по-прежнему лежала та же невидимая, но непреодолимая дистанция.

Кристина понимала: сделай она первый шаг, и все будет по-другому. Но не делала. Боялась. Когда-то она уже влюбилась, потеряв голову. Наверное, не до конца, так как, узнав, что любимый женат и готовится стать отцом во второй раз, сумела расстаться с ним. Было больно. Именно повторения этой боли она боялась. А еще того, что, если они вдруг поссорятся с Тимуром, пострадает не только она, но и их совместное детище — «Кайрос». А это было бы еще больнее. Поэтому она молчала.

А Тимур, похоронивший двух жен и сына, тоже не решался обзаводиться новой семьей. К тому же он считал, что Кристине захочется иметь своего ребенка, а он… Не то чтобы он не хотел детей, нет. Просто не повезло ему с сыном [3], а экспериментировать не хотелось.

— Значит, завтра отправим Ивана, — сказала Кристина, отпивая чай. Голос прозвучал ровно, по-рабочему.

— Да. — Тимур поднял на нее взгляд, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, но тут же погасло. Он отодвинул тарелку. — Пойду я, надо еще дописать отчет о комплексной проверке благонадежности основателей стартапа «Квантовый щит» для ООО «Сирин».

— И мне, — кивнула Кристина.

Дверь кабинета Тимура тихо скрипнула. Кристина, оставшись одна в гостиной, сжала руки на коленях. Они оба были мастерами экономического консалтинга и попутно виртуозами в умении делать вид, что между ними ничего нет. Даже когда это «ничего» было единственным, что имело настоящую ценность.