Утро было бледным, водянистым. Покормив Алису, Ася сидела на кухне, уставившись в стену, и сжимала в руках чашку с горячим чаем, пытаясь унять внутренний озноб. Прошлой ночью она снова почти не спала, перед глазами стояло лицо Виктории — испуганное и заплаканное.

В дверь позвонили. Ася побежала открывать, и в квартиру, впуская за собой поток свежего воздуха, вошла Лидия Семеновна. Она была, как всегда, безупречна — идеальная стрижка, элегантное темно-синее шерстяное пальто, — но сегодня в ее глазах читалась не привычная энергия, а тихая, глубокая усталость.

— С добрым утром, милая, — сказала она, снимая перчатки и касаясь Асиной щеки мягкой прохладной щекой. Ей было достаточно одного взгляда, брошенного на собеседницу, чтобы почувствовать ее состояние. — Что-то случилось?

Ася молча кивнула. Ей хотелось не говорить, а свернуться калачиком и забыться, но потребность поделиться этим грузом была сильнее. И она начала рассказывать. О Виктории, о больной сестре, которая оказалась фикцией, о деньгах, которые она чуть не отдала, о поездке в полицейское управление и о том, как покачнулась ее вера в людей.

Лидия Семеновна слушала, не перебивая. Она разлила по чашкам принесенный с собой свежезаваренный чай из термоса — густой, душистый, с травами — и села напротив Аси. Когда она замолчала, женщина тяжело вздохнула.

— Бедная девочка, — тихо произнесла она, и Ася на секунду подумала, что та говорит о Виктории. Но Лидия Семеновна смотрела прямо на нее. — Бедная ты моя девочка. Мир, оказывается, не такой, каким мы его хотим видеть. Жестокий он. И люди в нем… слабые. Очень слабые.

Она посмотрела в ожидании ее реакции, но Ася молчала, низко опустив голову.

— Ты знаешь, я ведь родилась в обеспеченной семье, — начала Лидия Семеновна, и голос ее приобрел бархатистые, ностальгические нотки. — Мы жили в особом мире. Отец был не просто «шишкой» — одним из тех, чьи портреты не сходили с первых страниц газет. Наш дом… это была не квартира, а целая вселенная со своими законами. В нем всегда пахло натертым до блеска паркетом, дорогим табаком и властью. Настоящей, незримой, которую чувствуешь кожей.

Она обвела взглядом скромную кухню Аси.

— Мне никогда не приходилось чего-то хотеть. Вещи появлялись сами. Платья из ГДР или даже из Франции — не потому, что это было модно, а потому, что доступно лишь единицам. Учили меня не в обычной школе, а дома — гувернантки, репетиторы. Французский, фортепиано, история искусств. Мне вкладывали в голову не знания, а атрибуты. Я была живым проектом, экспонатом, демонстрирующим состоятельность и вкус своего отца.

Она усмехнулась, но в этом не было веселья.

— А потом пришло время замужества. Мне представили Андрея — молодого, перспективного инженера, протеже отца. Он был статен, умен, с правильным, как тогда говорили, социальным происхождением. Мы встречались ровно три месяца. Никаких прогулок под луной, никаких пылких признаний. Был расчет. Красивый, тщательно упакованный расчет. Наша свадьба стала событием сезона. Горы икры, фарфоровые сервизы, белоснежный «жигуленок» у подъезда — неслыханная роскошь по тем временам. А я стояла в кружевном платье, сшитом на заказ, и чувствовала себя самой большой актрисой на самой главной сцене. Я играла роль счастливой невесты, и у меня это получалось блестяще.

Ее пальцы сжали край стола.

— И дальше пошла пьеса. Роскошная жизнь. Я была хозяйкой блестящего салона. У меня на кухне работал повар, а я лишь составляла меню и принимала гостей. Приемы, посиделки с такими же, как я, женами, поездки на юг, когда обычные люди годами стояли в очереди на путевку. Ниночка родилась, и ее тоже сразу окружили этой позолотой. Она росла, как я когда-то, в теплице, не зная, что за стеклом бывает ветер и мороз. Андрей привел в дом Илью, еще пока никому не известного студента. Но в нем чувствовались амбиции и то, что называют породой. Порода людей, способных делать деньги.

Лидия Семеновна замолчала, глядя в свое чайное отражение.

— А потом стекло треснуло. Муж умер. Неожиданно, сердечный приступ. И оказалось, что все: квартира, машины, связи — держалось на нем. Рухнул весь наш уклад. Деньги таяли на глазах. Дочь вдруг заявила, что никогда не любила Илью. Как будто я питала к своему мужу великую любовь! Нет, конечно. Я уважала его, считалась с ним, хотя порой это было ох как не просто. Илья, конечно, тоже не подарок, но деньги приносил, и неплохие. Так нет же, Нина схватила Полину и уехала. А я осталась. Одна. В огромной, пустой квартире, полной хрусталя и фарфора, который вдруг стал никому не нужен. Я сидела на позолоченном стуле и понимала, что не умею делать почти ничего. Ни зарабатывать, ни платить по счетам. Разве что готовить да правильно выбирать продукты на рынке. Вся моя жизнь оказалась красивой, но чужой биографией.

Она вздохнула, и этот вздох был полон такой беспросветной горечи, что Ася невольно потянулась через стол и накрыла ее холодную руку ладонью.

— Сегодня я умею все. От прошлой жизни осталась только любовь к хорошим духам и красивой одежде. — Лидия Семеновна снова очнулась, и в ее глазах блеснули слезы, которые она не позволила себе пролить. — Я обожаю Chanel № 5. Это шик, это гламур, это та самая жизнь, которой у меня больше нет. В моей спальне на туалетном столике стоит почти полный флакон. Я открываю его иногда, вдыхаю и закрываю. Это как дверь в прошлое. Chanel № 5 и маленькое черное платье. Ты знаешь, что такое маленькое черное платье? Его главная особенность — безупречный крой. Рукав точно в три четверти, линия плеча четкая, а силуэт слегка приталенный, но не обтягивающий, с мягкой юбкой-карандашом до колена. Никаких лишних деталей — только тонкая, почти незаметная строчка по подолу и манжетам. Это платье не стремится произвести фурор, оно олицетворяет достоинство, аккуратность и безупречный вкус. Каждая уважающая себя женщина должна обязательно иметь маленькое черное платье. У меня их было несколько. Первое — тонкого полушерстяного габардина черного, почти графитового оттенка. На похороны мужа я заказала платье из бархата… Я даже с родственниками Ниночкиного жениха пошла знакомиться в черном платье из дорогого крепа. Дочь была против, сказала, что у меня слишком траурный вид. Зато оно выгодно подчеркивало мою фигуру, стройную, как у девочки. А Галя уже тогда напоминала дородную матрону. М-да…

Лидия Семеновна задумалась.

— О чем я говорила? — спросила она, тряхнув головой, словно отгоняя грустные воспоминания.

— О маленьком черном платье, о духах, — напомнила Ася.

— Да, — кивнула Лидия Семеновна. — Chanel № 5 и маленькое черное платье… Но знаешь, в самые ответственные дни, когда нужно собрать всю волю в кулак, когда на душе скребут кошки и кажется, что нет больше сил, я пользуюсь другим парфюмом — «Красной Москвой». Эти духи мне подарил муж в день нашей свадьбы. Настоящие, советские, из тяжелого стеклянного флакончика с золотым орнаментом. Они пахли не просто духами. Они пахли той девчонкой, которой я была в то утро, — наивной, испуганной, верящей в счастливый финал. Духи давно закончились, конечно. Но я часами могу ходить по блошиным рынкам, по комиссионкам, вглядываться в пыльные полки, перебирать старый хлам. Ищу тот самый, единственный, неподдельный запах. А все, что продают сейчас в магазинах, — не то. Подделка. Тот запах был резким, терпким, в нем гордость, надежда и страшное незнание того, что ждет впереди. А я теперь знаю слишком много. Но ни о чем не жалею. Может, лишь о том, что родила только одного ребенка. Одна дочь — слишком мало. У тебя еще все впереди, подумай над моими словами.

Она замолчала, и в кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь лепетанием Алисы.

— Что-то я заболталась. — Лидия Семеновна встряхнулась, словно сбрасывая груз тяжелых воспоминаний, и ее лицо снова обрело привычное, практичное выражение. — Подобные длинные речи — один из признаков старости.

Ася неуверенно запротестовала.

Лидия Семеновна подошла к своей вместительной сумке и вынула пластиковую банку, обернутую полотенцем.

— Ну а нам с тобой раскисать нельзя, — заявила она, ставя банку на стол перед Асей. — Особенно Галочке. Я сварила куриный бульон. Настоящий, на второй воде, с кореньями и одной-единственной горошиной душистого перца, для аромата души. — Она посмотрела на Асю с внезапной серьезностью. — Он, моя дорогая, лечит абсолютно все болезни. И телесные, и душевные. В нем сила простая, домашняя. Та, что не купится ни за какие деньги. Так что собирайся, отвези ей, пока теплый. Авось и память прояснится, и сердце оттает.

Ася, все еще находясь под впечатлением от услышанного, молча кивнула. Эта простая, почти языческая вера Лидии Семеновны в целительную силу бульона была трогательной и давала точку опоры в хаосе последних дней.

Дорога в больницу пролетела в молчаливом раздумье. Ася смотрела в окно такси, мысленно примеряя на себя историю Лидии Семеновны. Ей стало не по себе от осознания, как хрупко все, что кажется незыблемым.

Ей показалось, что охранник на проходной очень пристально рассматривал ее фотографию в паспорте, прежде чем вписать данные в журнал посещений. Ася, держа в руках пакет с бульоном, как посылку из другого, более доброго мира, направилась к палате Галины Степановны. Дверь была приоткрыта. Ася постучала и вошла.

Галина Степановна сидела на кровати, выпрямив спину. Ее руки, иссеченные синевой вен, судорожно вцепились в край простыни. Взгляд, обычно мутный и отсутствующий, сегодня был острым, колючим и полным неприкрытой враждебности. Он буквально вонзился в Асю, едва та переступила порог.

— Войдите! — крикнула старушка, хотя Ася уже вошла. Голос ее был хриплым, но твердым как сталь. — Кто вы такая? Что вам нужно?

— Галина Степановна, это я, Ася. — Она остановилась в шаге от кровати. — Я принесла вам бульон. Домашний.

— Не знаю я вас! — отрезала Галина Степановна, и ее глаза сузились до щелочек. — Убирайтесь! Сейчас же убирайтесь вон! Чего вы все ко мне лезете? Одна притащилась, другая… Чего вам всем от меня надо?

Она сделала резкий жест рукой, словно отгоняя назойливую муху. В этом жесте была не беспомощность больной старушки, а ярость загнанного в угол зверя. Казалось, стены палаты стали ей врагами и Ася — их главной посланницей.

— Я… Я просто хотела помочь, — тихо проговорила Ася, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы от несправедливости и собственного бессилия.

— Не нужна мне ваша помощь! Видали их, помощников! — Галина Степановна с силой ударила ладонью по одеялу. — Уйдите! Не видите, человеку плохо? Оставьте меня в покое!

Ася поняла, что любые слова сейчас будут лишь бензином, подлитым в огонь истерики Галины Степановны. Она молча подошла к тумбочке, поставила на нее банку с бульоном.

— Я оставила бульон здесь, — сказала она почти шепотом. — Он очень вкусный и наваристый. Попробуйте, пожалуйста.

— Забирайте свою дрянь! Я ничего от вас не возьму! — крикнула ей вслед Галина Степановна.

Ася, не оборачиваясь, вышла в коридор и прикрыла за собой дверь.