Записки с третьей стены отходили совсем легко. Они просто ссыпались в дрожащие Улины ладони. Стараясь не вчитываться в строки, она отметила только, как менялся почерк. Из неровного, кособокого и нечитаемого он вновь становился четким и понятным. Ничего хорошего это не предвещало. Вряд ли Артем поборол свое сумасшествие, скорее принял его. Отсюда и спокойствие строк. Ледяное, нечеловеческое спокойствие.

Уля сложила на столе третью стопку. Зажмурилась, давая себе короткий миг покоя. Но тьма, послушно ожидающая ее под веками, тут же пахнула в лицо горечью полыни. Напоминая, что время идет. И пока Уля тонет в чужой памяти, ее собственная линия жизни становится все тоньше.

Но прерваться, отбросить пожелтевшие от времени листки Уля не могла. Слишком крепко вросла история отца в ее собственную. Настолько, что в сердце теплилась слабая надежда: а может, там, в конце четвертой стены, появятся ответы? Послание с подробно расписанным планом, как ей поступать дальше. Как спастись. Как победить.

Уля не знала. Она совсем запуталась в своих мыслях. То, что так тщательно выстраивалось на руинах привычной жизни, рухнуло в день первой встречи с Гусом. На том мосту. За шаг до полета вниз, на рельсы. А теперь и новая схема, жуткая, но понятная, рассыпалáсь под пальцами. Если осталось еще столько непрочитанных записок, значит, и после окончания игры есть что-то еще. Какая-то жизнь, достойная быть записанной.

Отчего же Рэм уверял, что жизни этой у Ули всего месяц? Уля протянула руку и придвинула к себе следующее письмо. От Артема в полынное никуда.

«Приходила баба. Чепчик взяла и как припустит по лестнице. Вышел в коридор ей вслед посмотреть. А у двери коврик. Светлана покупала, не помню где. Неважно. Пыльный, зеленый с желтыми разводами. Цвет рвоты. Потоптался немного. Подумал. Ничего в голову не пришло. Кто умирает у порога? Где такого искать?

Не сузить круг. Любой может так умереть. От удара по голове, от удара в сердце. От холода, от тоски, от того, что не открыли. Что ж теперь, ходить по городу, на удачу уповать? Глупости. Бред. Бред.

Совсем расстроился. Тут сосед вышел. Петрович, кажется. Когда-то мы с ним пиво пили, просто так, по пятницам. Чего бы не выпить? А потом перестали. Вроде Светлана так решила. Мол, выпивать стал часто из-за Петровича. Да и какой он Петрович? Молодой еще, а внутри старый. Жена от него ушла, детей забрала. Пьяница Петрович. А руки золотые.

Только Светлане что его руки? Не пей, сказала, не надо. И я не пил. А теперь встали друг перед другом. Он и я. Руки золотые, руки полынные.

Петрович говорит: совсем ты, Артем, поплохел, жена тебя бросила? Киваю, мол, ушла, что ж теперь поделаешь? А сам гляжу, наглядеться не могу. Петрович-то — труп. Вижу, лежит он на моем коврике весь в рвоте. Захлебнулся, видать. И тьма его обступает, принимает в себя. Готова тьма. И я готов. Видать, покачнулся от радости. Закружилась голова. А он мне: похмелиться бы, да? И руки свои золотые потирает. На левой тяжелые часы. Стрелочка бежит, сами чуть слышно тикают.

Согласился с ним. Обрадовался, говорит: так это я быстро! Я себе под ноги посмотрел. Коврик пыльный. Зеленый с желтыми разводами.

Вот как просто все. Пока он ходил, бутылочки искал, пока рыбку сухую потрошил, я успел три таблетки проглотить. Чтобы не усомниться, не дрогнуть. Тяжело своего. А что поделаешь — надо. Суждено так. Да. Водка не смогла горечь с языка прогнать. Куда ей, водке, до моей полыни? Я сам рюмку, а Петровичу две. Он захмелел. А мне хоть бы что. Это таблеточки на помощь пришли, точно-точно.

Выпил он из двух бутылок полторы. Про часы стал рассказывать: мол, отцова отца еще, немецкие, с войны. Как бы ни опустился, а их не пропил. Нельзя. Реликвия. Я все кивал, поддакивал, а как он совсем поплыл, взял его под локоток да в подъезд. Темно уже стало, никто не увидит. Положил его на спину, виском в косяк упер, чтобы не повернулся.

И к себе ушел. Сел с другой стороны двери. Таблеточку посасывал да слушал. Петрович вначале захрипел, потом закашлялся, а потом забулькал. Как тихо стало, я еще посидел, чтобы точно. Дверь приоткрыл, тело ее собой приперло. Но все равно вылез. Закрыл глаза, вижу тьма, а в ней Петрович. Лежит, смотрит на меня. И тает-тает. Белесым стал, как туман. Только на запястье часы светятся. Я руку протянул через тьму их взять, а Петрович на меня все смотрит. Укоризненно так. Я не выдержал, веки поднял. Извиняй. Судьба такая. Петрович больше на меня не смотрел. Весь в рвоте. Глаза закатились — одни белки видно. А часики его мне на ладонь легли как влитые. Только не тикали. Остановились. И Петрович остановился. Все».

Прочитанный листок лег в сторону со слабым хрустом. Первый из третьей пачки, а в нем — история третьего подарочка. Об этом ли думал Артем, разделяя свою историю по стенам? И зачем вообще он сохранил записи о своих преступлениях и убийстве? Ведь случившееся с соседом было убийством чистой воды.

Улю передернуло. Ей очень хотелось сейчас сказать себе, что она сама никогда бы не пошла на подобное. Что игра с Гусом, похожая больше на поддавки, чем на шахматы, не стоит того. Но врать не хотелось. Если одна проглоченная таблетка превратила ее в равнодушную стерву, если одна короткая охота за подарочком принесла ей столько темного торжества, то как ей осуждать Артема?

Нет. Не время, не место для обвинений. Время читать дальше. Пусть закрыть глаза и отвернуться сейчас хотелось сильнее всего.

«Ждал бабу, — писал Артем на следующем клочке бумаги. — Слушал, как за дверью тихо. Гадал, кто найдет Петровича? Кто поверит, что я не виноват? И виноват ли я? Пока мучился, нашел старые снимки, Света на них улыбается. Смотрит в камеру. Сама веселая, а глаза злые. Осуждает меня, презирает. Сука! Увидел бы — убил. Сжег все фотки. На одной Светлана держит в руках кулек, присмотрелся: из роддома выписка. Где я был? Что искал? Чью-то смерть, наверное… Что ж еще. Хорошо, что не разглядеть на снимке личика. Злые, небось, глазки у нее. Как у матери глазки, небось. Злые. Злые. Сжег их. Прочь! Уходите! Нет вас. Ничего нет. Часы только Петровича, да и те не тикают.

Задремал. Слышу: стучит кто-то в дверь. Это Петрович поднялся с ковра. В рвоте весь. Мертвый. И руки тянет: где часы мои? Отцова отца, немецкие. И потекла от него полынь, как молоко. Один раз в жизни такое видел. В деревне был, мелкий еще. На рассвете с диких полей шел туман. медленно по земле стелился. А тут он с Петровича стекал — и ко мне, ко мне… Закричал. Проснулся. К двери подполз. А за ней он. Старик. И нет никакого Петровича. Подъезд чистый. Голос у старика теплый: что же ты, Артем, не открываешь? Мы тут прибрались. Так что ты не бойся.

То ли бежать, то ли в ноги ему падать. Говорю: проходите. Он меня обнял за плечи и повел в комнату. Представился наконец: называй меня Гус, мы теперь свои, мы теперь по-свойски.

Сел на стул, листочки мои помял, посмотрел записочки. Улыбается: мол, хорошо. Правильно делаешь, что записываешь. Сейчас тебе страшно, а кому бы не было? Если живой, значит, боишься. Если не боишься, значит, все — умер. Но есть еще один путь. Ты же не хочешь больше бояться?

Я головой помотал: мол, не хочу. Устал. Тошно так. Ладонь ко мне протянул — ногти длинные, грязные. Слушай меня. Свою часть сделки ты выполнил. Три вещицы достал, да? Ну-ка, давай третью. Я из кармана часики вынул. Реликвия, немецкие, опускайся, а пропить не смей. Старик их взял, поглядел да в пиджак сунул — неинтересно, значит. Говорит мне: теперь я могу выполнить любое твое желание. Одно. Хочешь квартиру новую? Машину? Бабу красивую? Знаменитым хочешь стать?

Я посидел, подумал. Ничего в груди не екнуло. А он: не спеши, все, что хочешь, у тебя будет. Кроме одного. Никакой тебе больше полыни. Вернешься в мир слепцов — они не знают, какой конец ждет их за поворотом. Ты знать будешь, а толку? Я молчал. Что ему сказать? А он: можешь стать моим другом. Моим верным охотником. Что думаешь, Артем? И выложил на стол целый кулек таблеток. Я сердцем почуял, что это они. Горькие мои, сладкие. Избавление от мучений. Сила моя. Избранность. Был ли выбор? Полынь во мне, а я в ней. Ничего больше не надо».

Это было как заглянуть за край занавеса в театре, чтобы узнать, какая сцена готовится дальше. Какой текст заучивает главный злодей? Что ожидает притихших зрителей в следующем акте? Вечная служба у Гуса, вот что.

Улю передернуло. Легкость, с которой Артем отдался полыни со всеми потрохами, пугала. А ведь он был так близок! Мог попросить что угодно. Прощение жены, безбедное будущее семье, счастье дочке, в конце-то концов. И росла бы Уля в надежных объятиях родителей, и не было бы всего этого страха, голода и темноты. Но вместо этого Артем выбрал горечь на языке, кулек таблеток и вечное пресмыкание перед мерзким стариком!

От гнева перехватило горло. Да как он посмел? Почему не подумал о них с мамой и так легко перечеркнул их счастье? Но обида быстро утихла. Слишком ярко в памяти горела жажда охоты. Предвкушение, как говорил Рэм. Вот кто точно смог бы понять Артема. Он вообще понимал происходящее куда четче и правильнее.

Уля встала, прошла по коридору до кухни, налила в стакан холодной воды из-под крана и выпила ее медленными глотками.

Может, протягивая Гусу третий подарочек, Артем и не вспомнил про свою семью, но ведь квартира как-то оказалась завещанной дочери с бывшей женой? Да и мама видела его полынную татуировку, значит, он встречался с ней уже после всего описанного на трех стенах. Значит, его потянуло назад. Главное, разобраться — когда? Что изменилось? Куда привел его путь после игры? Куда он может привести ее саму?

Допивая воду, от которой ломило зубы и светлела голова, Ульяна почти успокоилась. В ее руках оказался бесценный дар — возможность прочесть о служении Гусу. Понять, чего стоит бояться особенно сильно. Пусть и чтение это было мучительным. Но прочитала же она в школе «Войну и мир»? Глупо хихикая над собственной шуткой, Уля вернулась в комнату и села за стол.

По следующему листку было видно, что Артем взял перерыв. И время это он провел с пользой для своего разума. Строчки больше не сталкивались друг с другом. Нет, эту запись делал человек с твердой рукой и ясным сознанием. Таким отца Уля еще не знала.

«У слепцов нет тьмы. Зато нюх есть. На смерть нюх есть. Тянет их, жадно им и маетно, только бы посмотреть: кто там упал? Кто там не дышит? Кто лежит теперь холодный? Смотрят-смотрят на мертвых. А я смотрю за ними. В нос бьет полынь. В людях живет страх своей смерти. И предвкушение чужой. Мы похожи, просто я зрячий. А они слепы.

Теперь с удовольствием езжу на службу. Мне нравится ее так называть. Есть я и такие, как я. Есть Гус. А большего мне и не нужно.

Хотя с другими полынниками сойтись пока не получается. Среди нас так не принято. Охота не терпит компании. Вещицу не поделишь на двоих. Конечно, хочется поговорить. Сесть, выпить пива. Как с Петровичем. Да, как с ним. Коврик я сжег. Каким глупым я был тогда. Уже не слепец, но еще не зрячий. Меченый, а не избранный.

Вот снова начал писать. Глупо, но Гус сам напомнил. Сказал, что летописца у него еще не было. Но как описать этот запах полыни? Не перебить его, не смыть. Даже пробовать нечего.

От служек так не пахнет. Они чуть отдают травяной горечью, им всегда достаются одни крохи. Но полынников чуют отлично. Поджимают хвосты, тупят взгляд. Дрожь по жалким телам. И тошно, и сладко смотреть на них. Так и должно быть, мы охотники, они слуги. Мы приносим тьме подарочки, они моют за нами полы. Хуже только меченые. Еще хуже — слепцы.

Я выбрал правильный путь. Мне показали, как меняется метка, стоит выполнить приказ. Появляются новые листья, контур наливается цветом. Гус держал мое запястье в своих пальцах, и метка расцветала под ними. А потом он меня отпустил. У крыльца курила баба. Та, что забирала мои вещицы. Она посмотрела на меня испуганно, выпустила дым и двинулась по дорожке. Я постоял, подумал и все решил.

Сказал ей: стой! И она остановилась. Спросил: огонек будет? Подскочила — большая, нелепая, потная, — протянула зажигалку, а рука ходуном.

— Как зовут?

— Тоня.

— Чего боишься меня? Раньше не боялась.

— Раньше ты меченый был, а теперь… полынник.

— А ты кто?

— А я никто.

Трахать ее за углом было мерзко, как ночью есть замерзшую колбасу. На губах осталась жирная пленка. Но остановиться не смог. Бил ее, тискал, щипал. Потом она натягивала колготки, а я стоял и смотрел в сторону. Мог убить ее прямо там, никто бы слова ни сказал. Тошно стало от этого. Не хочу так больше. Спросил: мол, как же ты такой стала, Антонина? А она: не смогла третий подарочек принести, мамка у меня лежачая была, хотела ей помочь, две вещицы отыскала, а третья — подушка, я этой подушкой мамку свою задушить должна была.

И заплакала, только живот под платьем заколыхался.

— И сколько мамка твоя прожила потом?

— Две недели. Не смогла я, понимаешь? Она меня вырастила, всю жизнь со мной… А я — своими руками? Не смогла…

— Ну и дура.

А что тут еще скажешь? Дура».

Уля еле успела добежать до унитаза. Ее вывернуло. Именно так и задумывал режиссер поганого квест-рума. Пустой желудок мучительно сводило судорогой, Уля задыхалась, выплевывая желчь, но не могла остановиться. Прочитанное было не просто отвратительным. Оно, будто рак, росло внутри, пожирая остатки всего светлого и живого. Не видя толком, что делает, Ульяна выскочила в коридор, натянула ботинки, схватила куртку и выбежала наружу.

Больше всего на свете она боялась увидеть на пороге пыльный коврик. Зеленый с желтыми разводами. Но нет, Артем не соврал, коврика больше не было. Вот бы и Артем тоже сгинул где-нибудь! Пусть бы он тонул в полынном тумане! Пусть бы его вообще никогда не существовало. И ее самой вместе с ним.

Как она вызвала такси, как стояла во дворе, ожидая машину, Уля не помнила. Всю дорогу до коммуналки она судорожно пыталась вспомнить хоть один маленький кусочек какой-нибудь молитвы. Первый раз в жизни ей отчаянно захотелось в церковь. Любой религии. Главное, чтобы тихо и спокойно. Чтобы вдруг оказаться под чьей-то защитой. Молитва не вспоминалась. Машина тащилась через пробки. Строки из записок Артема пульсировали в голове.

Подъехала к дому Уля в сумерках. Расплатилась с молчаливым таксистом, разменяв заветную пятерку. Вспомнила себя, испуганно берущую деньги у Гуса, сдержала острое желание отвесить самой себе оплеуху и начала подниматься по лестнице.

Все тот же запах мочи и прокисшего пива. Все те же рассыпающиеся под ногами грязные ступени. Они хоть немного возвращали Улю в реальный мир. Но этого было мало. Катастрофически. Что делать дальше, она не знала. Искать еще один подарочек для Гуса? Вот уж нет: даже малейший шанс стать такой же, как Артем, пугал Улю сильнее всего прочего. Хуже было только проиграть. И занять место толстой безропотной Антонины. От этой мысли Ульяну опять скрутило, и она прижалась лбом к холодной стене.

Значит, ей нельзя идти вперед, но и назад нельзя. Так куда же можно? Ответ напрашивался сам собой — никуда. Прямо сейчас зайти в общую кухню, схватить самый острый нож из ящика Оксаны, запереться у себя и резануть по венам. На обеих руках. Как выйдет глубоко. Чтобы никто не спас. Чтобы ни одна служка Гуса не успела.

Ковыряясь в замке, Уля поняла, что спокойна. Холодная решимость заполняла ее грудь. Не было ни страшно, ни горько. Даже полынью не пахло. Просто хотелось скорее покончить со всем. И наконец отдохнуть.

В темноте коридора она прошла в кухню, не включая свет, открыла Оксанин ящик и на ощупь принялась искать нож. Он всегда лежал справа. Уля часто брала его — собственным так и не обзавелась. И теперь уже не обзаведется. Как и детьми, и друзьями, и собакой. Ничего больше не будет. Но вместе с надеждами на счастье она попрощается и с полынью. Если это цена, то Уля была готова ее заплатить.

Осталось только отыскать нож.

— Да где же ты? — прошептала она сквозь зубы.

— Меня ищешь? — спросил знакомый насмешливый голос.

За спиной щелкнул выключатель. Кухню залил ослепительный свет.