Жухлый салат стоял на прилавке супермаркета и равнодушно смотрел на Улю. Она осторожно потрогала его пальцем — холодный, влажный, абсолютно безвкусный на вид. Понравится ли такой ужин Ипкинсу, она не знала. А спросить было не у кого. Хозяин безмолвной зверюги так и не объявился. Друзей-ветеринаров у Ули не случилось. Как и друзей вообще. Она схватила тоскливую упаковку салата, два банана и яблоко, решив, что черепахе этого будет достаточно. А если нет, то бедолага все равно не сможет выразить свое неудовольствие.

О том, что она сама не ела больше суток, Уля вспомнила, проходя мимо прилавка со свежей выпечкой. Втянула носом сладковато-коричный аромат и направилась в хлебный отдел.

«Глеб, наверное, тоже любил такие булочки, — вкрадчиво проговорил внутренний голос, заставляя Ульяну отшатнуться от прилавка. — Может быть, ему мама их пекла. Каждую субботу. Как думаешь?»

Желудок скрутило судорогой. Уля тяжело сглотнула горечь — не травяную, а желчную.

Всю тягучую, как пережеванная резинка, дорогу домой Ульяна пыталась заставить себя не думать. Твердила, как мантру, что Глеба все равно было не спасти. Смерть выбрала его, полынь отметила его, и судьба оказалась предрешенной. Только все эти разумные доводы разбивались в щепки, стоило вспомнить женщину в сером пальто.

«Сказала бы ей, — твердил ничейный голос, наверное, тот самый, что звучит в голове, пока скользишь глазами по строчкам книги. — Пару слов. И убежала бы из арки на улицу. Что тебе стоило?»

«Это бы не помогло, — отвечала себе же Уля. — Он все равно бы погиб, как та девушка на станции. Полынь бы взяла его».

«Его — может быть. А тебя — нет. А теперь ты ее с потрохами», — мстительно шепнул голос и исчез, оставив Ульяну ежиться от холода в одиночку.

И чем глубже она погружалась в стыд и сожаления, тем горячее становился кулек с таблетками, надежно запрятанный во внутренний карман куртки. Уля решила их не принимать. Конечно, она так решила. Но мысли всё возвращались к ним, как к избавлению от зубной боли. Пока еще Уля могла терпеть — прислониться лбом к холодному стеклу, всматриваться в темноту за ним, вслушиваться в суетливый шум вечерней электрички. Что будет с ней в замкнутой, пыльной, гнетущей тишине сырой комнаты, Уля не знала, и думать об этом не оставалось сил. Она схлопнулась, словно Ипкинс, втягивающий голову в панцирь, решив делать вид, что ничего не произошло, так долго, как только получится.

Запах коричных булочек смел ее нехитрую оборону. Еще вчера красивый мальчик Глеб мог есть булки и даже помогать маме их печь. А может, он и не любил сладкое. Может, его мама жарила блины. А может, котлеты. Прямо как Варя — поджаристые и сочные. Или варила борщ. Вкус покоя и уютного дома. Вкус маминой стряпни. Вкус жизни. Словом, всего, что навеки теперь утеряно для Глеба. И только она, Уля, осталась в выигрыше. Первая вещица перекочевала в лапищи Гуса. И теперь можно праздновать это, пируя во время чужой чумы.

Уля выбрала самый сухой и черствый на вид хлеб, порезанный на неаппетитные ломтики, и заветренный кусок сыра. Было глупо так наказывать себя. Несоизмеримо с масштабами ее поступка. Но иначе не получалось. Гус снова оказался прав: дело сделано, и подло было бы отрицать, что она получила удовольствие от охоты.

— Вот и ешь теперь всухомятку, если кусок в горло полезет, охотница чертова, — зло ругалась Уля, топча грязь на дорожке к дому.

Громкие голоса в квартире были слышны еще в подъезде. Кто-то спорил, то повышая голос, то начиная оглушительно шептать. Так умела лишь Наталья, и только в моменты наивысшего возбуждения. Для замечательного окончания дня не хватало скандала с соседками.

Лампочка под потолком освещала проход к комнатам, из двери кухни тоже лился яркий электрический свет. Там-то и разговаривал кто-то громкий и тяжелый. Звук шагов и лязг посуды, задетой неловким поворотом большого тела, выдавали Наталью с потрохами. Но соседка определенно была не одна. Конечно, с нее сталось бы вести разгоряченную беседу сама с собой, но второй, низкий голос было не спутать с привычным одиноким гудением. Уля замерла на пороге, прислушиваясь. Пройти мимо такого события было бы сродни игнорированию приземлившегося под окнами НЛО.

— И я ему говорю, — захлебываясь смехом, говорила Наталья. — Ты куда идешь-то? Очередь! А он… — Тут она сдавленно икнула. — «Мне только спросить, я на секундочку». А я ему… — И замолчала, наслаждаясь театральной паузой.

— Что? — Второй голос был мужским.

— А я ему дулю показала! — с восторгом ответила Наталья, к ее повизгиваниям прибавились сухие смешки, больше похожие на кашель. — И сама пошла! Что я, ждать буду? Пока он там свое хозяйство чешет?

Нервный смех накатил на Улю так стремительно, что она не сумела его сдержать. Секунда — и она уже уткнулась лбом в стену, кусая губы, чтобы не расхохотаться в полный голос. Из ослабевшей руки выпал пакет. Шурша, он бухнулся к Улиным ботинкам, и та, не думая, поддела его ногой.

Голоса на кухне мигом притихли. Потом раздался грохот отодвигаемого стула, и в дверях появилась грозная фигура Натальи. Уля оторвалась от стены — ко лбу успел прилипнуть крошечный клочок обоев.

— Ты? — спросила Наталья.

На ней была ужасающе розовая кофточка с блестящими пуговками и синяя юбка, плотно обтягивавшая массивные бедра. Ульяна подняла глаза выше и заметила на полных губах Натальи следы помады. Видимо, мир окончательно сошел с ума.

— Я, — ответила Уля, просто не зная, что еще придумать.

— Ну пошли, — Наталья схватила ее за плечо и потащила в кухню, будто они договаривались о совместном ужине.

За столом, занимая почти все свободное место, сидел мужчина, обросший бородой настолько густо, что под ней легко бы скрылась человекоподобная ящерица — не проверишь, пока не сбреешь все лишнее. Возможно, газонокосилкой. Он был одет в темный вязаный свитер поверх клетчатой рубахи и джинсы, вытертые на коленях. Свободно откинувшись на стенку холодильника, мужчина попивал чай, громко цокая и прихлебывая.

— Вот. — Наталья подтолкнула Улю поближе к своему гостю. — Николай это. Чуешь? На-та-лья. Ни-ко-лай. Одинаково!

Уля вымученно улыбнулась в ответ. Мужчина, впрочем, смотрел на нее вполне осознанно.

— Здравствуй, — кивнул он. — А тебя как звать?

— Ульяна, — пискнула Уля, ища пути отступления, но дверь загораживала Наталья. — Очень приятно.

— И нам, и нам. — Николай сделал еще один громкий хлюп. — Называй меня дядя Коля, — вдруг решил он. — Что уж теперь…

— А что теперь? — Уля растерянно оглянулась на соседку, но та лишь осоловело моргала — период активности стремился к своему финалу.

— Ну так… Соседи все-таки, — хмыкнул Николай, протягивая руку к подоконнику, чтобы достать оттуда остатки бледно-розового торта.

— Вы… переезжаете сюда?

Николай сурово сдвинул кустистые брови, взял в руку складной нож, раскрыл его и принялся кромсать лакомство на неровные кусочки. Во все стороны полетел маслянистый крем. Вот будет Оксане радости.

— Ну так… как теперь-то? Что уж. В разделку, что ль, жить, а? — спросил он, обращаясь к торту.

Торт молчал. Наталья мерно раскачивалась на скрипучем табурете. Мысль переночевать на улице больше не казалась Ульяне такой уж глупой.

— Ну и хорошо, — растерянно проговорила она, пятясь к выходу. — С новосельем, значит.

— Так и со свадебкой! — громко выкрикнула Наталья и выставила перед собой правую руку, на которой слабо блестело желтое кольцо. — Сегодня поженились, сегодня и празднуем!

Уля вздрогнула от неожиданности. Николай перевел взгляд с торта на нее и залился кхекающим смехом.

— И со свадебкой, — покорно согласилась Уля, боком протискиваясь между счастливой женой и дверным косяком.

Она была на полпути к своей двери, когда ее настиг голос Натальи.

— Эй! Эй, говорю!

Уля прижалась спиной к стене, надеясь, что соседка пронесется мимо, но та остановилась, нависла, грозно замерла.

— Да?

— Тут вот… Это. На! — И протянула ей смятый листок. — Пришла бумажка, оплатить надо. Свет. Оплатишь?

Уля осторожно вытащила из сжатого кулака соседки платежку и не глядя засунула в карман.

— Да.

— Неразговорчивая какая, а! — заблеял показавшийся в дверях Николай — Все «да» и «да». А ты по-другому скажи. Можешь?

Ульяна перевела на него тяжелый взгляд. Было что-то наигранное в его расхлябанном сумасшествии, ином, чем ненормальность Натальи. Он играл психа. И каждое его слово, как прогорклым маслом, отдавало мерзким привкусом вранья. Но — никакой полыни.

— Могу, — буркнула она, вставляя ключ в замок.

— Вот и скажи. Хорошо, там. Или ладно.

Замок, как назло, заело.

— Или вот… — Он смачно хлопнул себя по лбу. — Вспомнил! Слово есть. Хорошее. Догадаешься?

В двери что-то щелкало. Уля потянула ее на себя — щелчок повторился, ключ вошел до половины и застрял. Николай оказался совсем рядом. Он пытливо посматривал на Улю, неся какую-то околесицу, только вот глаза оставались ясными и злыми.

— Догадаешься — я дверь открою. Пойдет? — спросил он.

Ульяна молча отвернулась от его заросшего лица. Взятая под контроль полынь была бы сейчас очень кстати, но она спала, набираясь сил.

— Ну смотри. Слово хорошее. Четыре буквы. Как ладно, да не ладно. А?

В коридоре повисла тишина. Ульяна пыталась вытащить ключ, но тот намертво застрял в замке. Наталья напряженно топталась около, не понимая, что происходит. Николай же просто стоял, опершись рукой на дверь, и ждал, пока Уля отгадает.

— Ну? Знаешь?

— Нет, — буркнула Уля, подхватывая пакет. Ей стало невыносимо толпиться в узком коридорчике с двумя грузными потными телами. Она было шагнула к выходу, но Наталья схватила ее за плечи и повернула обратно.

— Скажи, — попросила она мужа. — Сам скажи.

Николай насупился, но тут же рассмеялся и проговорил:

— Слово из четырех букв, как ладно, но не ладно. — Он замолчал, поглядывая на жену, и пропел, вытягивая влажные губы трубочкой: — Лююю-боооо. Просто — любо…

В этот момент Уля со всей силы налегла на ключ: тот вошел в замок, мягко повернулся, и дверь распахнулась. Уля скользнула внутрь, слыша, как за спиной у нее раздается отвратительный звук чужих поцелуев. Когда она запирала дверь, раздался металлический лязг. Это Оксана, внимательно следившая за сценой в коридоре через глазок, накинула дополнительную цепочку. От греха подальше.

* * *

Ипкинс встретил Улю сердитым шипением. Стоило ей опустить руку в террариум, как он подался назад и втянул голову в панцирь. Но салатом принялся хрустеть споро, а кусочек банана прижал к камням когтистой лапой: мое, и не думай даже забрать.

Уля постояла немножко у столика, направив свет лампочки на остывшие за день камни, а потом медленно пошла к раковине в углу, нагнулась, протянула руку к ржавому вентилю, пустила воду и долго терла руки старым обмылком. Ей хотелось смыть грязь и холод, прикосновения к ремешку злополучной камеры, а главное, саму память, которая въелась в кожу там, где темнела татуировка.

Рыжая струйка воды нехотя выливалась на подставленные ладони, и хлопья мыльной пены падали на дно умывальника. Как завороженная, Уля смотрела на закрученную в спираль слива воду и продолжала тереть ладони. Когда за стеной, граничащей с комнатой Натальи, раздался скрип кроватных пружин, а после — первый сдавленный вздох, Уля поняла, что дело совсем плохо: ей грозило стать свидетелем первой брачной ночи двух особей не совсем человеческого вида.

Уля завернула вентиль — тот скрипнул в тон нарастающему скрипу за стеной. Кажется, там кто-то охал, скорее болезненно, чем возбужденно. Уля легла на диван, поставила на колени спящий ноутбук, подняла крышку, нащупала под столом покрытые пылью наушники. Компьютер загудел и принялся подгружать неправильно завершенные программы. Первым вспыхнуло окно браузера. И, пока Уля распутывала проводки наушников, ноутбук успел вывести на экран страницу канала Глеба.

Не глядя в монитор, Ульяна засунула в уши две маленьких горошинки с надеждой отыскать спокойную мелодию, под которую получится подремать. Слух уловил шипение, а после прозвучали знакомые слова.

— Привет всем! Я Глеб Ямской. — Он скалился, сдвигая от глаз спортивную шапку. — Мое прошлое видео набрало сто тысяч просмотров…

Уля навела курсор на «стоп» и остановила видео. Глеб замер, глядя прямо на нее. Конечно, он смотрел в глазок камеры, Уля это понимала. Но легче не становилось. Фарфоровый мальчик смотрел ей в глаза, спрашивая: «Ну как? Теперь ты довольна? Все вышло наилучшим образом?»

Гус обзавелся еще одним подарочком, она исполнила условие на треть, и только Глеб лежит сейчас на холодном столе, а чужие руки ощупывают его, моют, готовят к похоронам. Уля поскорее перелистнула страницу дальше. Под роликом уже собралось десять тысяч триста двадцать три комментария. Сколько бездельников, увидевших трагедию в эфире, ринулись теперь обсасывать ее, радостно скалясь за своими мониторами в тепле и безопасности? Сколько их? Тысячи. Десятки тысяч. Сотни тысяч мертвецов, счастливых от того, что сегодня смерть выбрала другого.

Улю мутило. Голод, помноженный на усталость, отвращение к себе и этому миру — все вместе впечатало ее в диван. Остались лишь мышка под рукой и курсор, скользивший вдоль однотипных комментариев до тех пор, пока не наткнулся на ссылку.

Кто-то с нечитаемым ником написал: «Мать Глеба в телике, офигеть круто, да?»

Уля знала, что ей нельзя это смотреть. Знала, что не выдержит, если снова увидит отчаянные глаза сухонькой женщины в сером пальто. Но все равно кликнула по ссылке. Ноутбук зажужжал, будто давая время опомниться, захлопнуть крышку, выбросить компьютер в окно, выпрыгнуть следом — словом, сделать хоть что-нибудь. Но Уля осталась на месте.

Экран мигнул, и на нем появилась запись телепередачи с лохматым ведущим, который кричал в камеру, все быстрее и быстрее проговаривая слова. Он размахивал руками и метался по студии. Уля немного посмотрела на его ужимки, вспоминая название передачи, и наугад перемотала видео к середине.

Конечно же, она попала в точку. Злая сила, управлявшая ее рукой, знала, где начинается интервью, взятое у матери Глеба. Уля зажмурилась, чтобы не видеть стены, замазанные казенной краской, темные круги под запавшими глазами женщины, которая стала меньше ростом за минувший день. Чтобы не видеть бегущую строку внизу экрана: «Нина Ямская, мать погибшего зацепера». Но голос все равно пробивался через горошинки наушников, а сил, чтобы вытащить их, отбросить в сторону, просто не было.

— Я не знала, чем он занимается, — безжизненным, еле слышным голосом говорила женщина. — Я не знала… Он просто… Снимал всякое. Говорил, что так общается со сверстниками.

Но корреспондент тут же увел разговор в нужном направлении.

— Нина, скажите, Глеб был проблемным ребенком?

— Нет! — вскинулась она. — Он очень хороший мальчик! — Осеклась, помолчала и выговорила на выдохе: — Был. Хорошим мальчиком.

— И у него не было проблем в школе? С одноклассниками, например? Почему он занялся зацепингом?

— Чем? — Нина снова замолкла. — Это так называется? Господи, да я не знаю! Я ничего не знаю! Отец его, мой муж… Он ушел давно. Я одна его ращу… Растила. — Пауза, всхлип. — Глеб такой красивенький у меня… Нежный, ласковый, всегда со мной разговаривал. — Нина запнулась, но решительно продолжила, словно ее защита еще могла что-то изменить: — Ребята над ним издевались, говорили, что он… Слишком мягкий. Спорт не любил, читал. Даже стихи сочинял. Они говорили… что он… не такой. Нетрадиционный. Это неправда! Просто ему не нужно это еще было. Девочки всякие. Он мне так сказал…

И зашлась плачем.

— Нам всем очень жаль, примите наши соболезнования, — сухо проговорил репортер, намереваясь завершить интервью.

— Нет! — крикнула Нина, послышался шум, она схватила микрофон и притянула к себе. — Я скажу! Это они виноваты! Все эти дети, их родители. Я ведь поднимала вопрос, я говорила, что Глеба обижают. Над нами посмеялись. Кто мы? Небогатые, нерусские, без связей. А потом он стал таким. Отдалился, окаменел. Начал снимать! Хотел им что-то доказать… Говорил мне: мама, так они меня уважают, так я им интересен. И что теперь? — Она кричала, стуча зубами об микрофон. — Они живые! Грязные свиньи, злые сволочи и родители их проклятые! А он… Что он им доказал?

Вопрос повис в воздухе. Будто чумная, Уля поднялась на ноги, прошлась по комнате, не видя ничего перед собой. К голосу Нины в голове прибавился еще один, чуть слышный, вкрадчивый.

«Будешь слезы лить — не принесешь мне ничего, — шептал Гус. — Если умная, послушаешь меня и примешь. Не будет в тебе ни совести, ни страха».

Уля мотнула головой, чтобы прогнать его.

«И что теперь? — вопила в ней Нина Ямская. — Они живые! Грязные свиньи, злые сволочи и родители их проклятые! А он… Что он им доказал?»

«Ни совести, ни страха», — вторил ей Гус.

«Он такой красивенький у меня… Нежный, ласковый, всегда со мной разговаривал…»

«Хорошо тебе было, пока охота тебя вела? Вкусно, ярко, легко? И нет в тебе совести. Так и должно быть. Всегда», — хрипел Гус.

«Я скажу! Это они виноваты! Все эти дети, их родители», — надрывалась Нина, и ее голос становился похожим на безжизненный голос Улиной матери: «У меня только один ребенок. И он умер. По твоей вине. Это твоя вина, Ульяна. Твоя вина».

Уля шагнула в коридор, запустила руку во внутренний карман и нащупала там сверток. Вытащила таблетку и сунула ее в рот, зажимая зубами. Пока она шла к капавшему ржавчиной крану, Нина Ямская твердила: «И что теперь? И что теперь? Что теперь?» — все громче, все отчетливее, все невыносимее, перебивая тяжелое шевеление тел за стеной. «Это ты виновата, Ульяна!» — наконец выкрикнула она, когда Уля поднесла ко рту пригоршню мутной воды, и замолчала.

«Игра же должна приносить радость, правда?..» — чуть слышно спросил Гус, растворяясь в горечи на ее языке.

На вкус таблетка оказалась чистой полынью. Терпкой, горькой, ободряющей. Боль сразу отступила. Ей просто не осталось места. Внутри разливался покой, который в мгновение ока мог смениться восторгом предвкушения, стоило только отыскать след. Начать охоту. Уля зачерпнула еще воды, наслаждаясь горькими волнами внутри. Умыла лицо, отыскала на полке деревянную расческу, провела ею по волосам, удивляясь, какими длинными и плотными они выросли, хотя она совсем за ними не ухаживала. Пожурила себя за это, крепко решив, что завтра же отправится в салон. Кто знает, может, по пути ей встретится тот, кому смерть будет выдана за слова.

Она хмыкнула, потягиваясь. Серые джинсы тоже следовало сменить на что-то посимпатичнее, да и кофточка новая не помешала бы. За стеной сдавленно охнула Наталья, раздался скрип пружин.

— Да сколько можно, кролики, — поморщилась Уля, но и это не испортило ей настроения.

Сегодняшний успех стоило отметить. Заветренный кусок сыра и старый хлеб точно не походили на праздничный ужин. Уля потянулась к куртке. Телефонная трель застигла ее в дверях. Уля нехотя потянулась к трубке, повернула ее экранчиком к себе и удивленно хмыкнула. На старом дисплее светилось слово из четырех букв, которого давно уже не бывало в списке входящих.

Мама. Звонила ее мама. Но это не вызвало в Уле ни страха, ни радости. Ровным счетом ничего. Она нажала отбой, дождалась, пока экран потухнет, бросила телефон на диван и вышла из комнаты.