Шестой дом на Рудневой улице оказался пятиэтажкой с обшарпанными балконами и тяжелыми дверьми, ведущими в подъезд. Уля топталась у выхода из арки, посматривая в глубь двора. Из дома то и дело выскакивали жильцы и ежились, понимая, что за ночь сделали еще один шаг навстречу зиме.

Воздух с трудом прогревался выше нуля, под ногами первым льдом хрустели лужи. Люди шагали по ним от дверей подъезда к спящим машинам, проходили мимо Ульяны, спеша к остановке автобуса и электрички. Ни один из них не был Глебом Ямским.

Уля нервно поглядывала на дисплей телефона: циферки вначале достигли девяти, потом поползли дальше, приближая время прямого эфира. Но Глеб не спешил выдвигаться из дому. Мог ли он передумать? Или опоздать? А может, он уже на месте, и Уля упустила свой единственный шанс перехватить его на подходе к станции?

Спрашивать было некого. Уля жалась к кирпичной кладке, втягивая носом воздух, который все отчетливее отдавал травяной горечью. Глеб вышел на улицу в полдесятого утра, когда Уля была готова бросить наблюдательный пункт и устремиться к гудящим в отдалении электричкам. Черный балахон из видения оказался просторной темно-синей курткой с глубоким капюшоном, который заботливой рукой натягивала на макушку сына худенькая женщина в сером пальто.

Она что-то говорила, озабоченно смотря на Глеба. Уля качнулась вперед в попытке поймать обрывки разговора.

— И не снимай капюшон, обещаешь?

— Хорошо, мам. — Глеб напряженно застыл напротив матери, явно мечтая поскорее сорваться с места.

Уля почувствовала, как кипят в нем нетерпение и страх. Она закрыла глаза, вдохнула, позволяя тьме себя обступить, и увидела точную копию Глеба, подсвеченную далеким прожектором. Красными вспышками в нем пульсировало предвкушение трюка и ужас, который тот в него вселял. Нет, конечно, Глеб не мог чувствовать беду, но что-то в нем натянулось, готовое лопнуть, как струна в натруженном инструменте. Как нить судьбы в морщинистых руках старухи Мойры.

И когда Глеб позволил матери осторожно поцеловать его в щеку на прощание, и когда высвободился из ее объятий — помятый, насупленный, но решительный, — и когда прошел мимо Ули, стаскивая на ходу капюшон, она представляла себе темную комнату с тремя сестрицами. Одна — та, что бросает жребий, знающая заранее, какие беды обрушатся на человека во время его пути. Вторая — ведущая нить по полотну жизни. И третья, что уже заточила ножницы. И дня не успеет пройти, как они щелкнут, прерывая жизнь еще одного мертвеца. И ничего с этим не поделать.

Уля было двинулась за Глебом, но последний взгляд, брошенный во двор, заставил ее замереть, прижавшись к арке всем телом.

Худенькая женщина в сером пальто продолжала стоять, провожая сына тоскливым взглядом. В ее глазах было столько горечи, что весь полынный туман из-за стены не шел ни в какое сравнение с тревожным омутом темных восточных глаз.

Она не могла знать грядущего. Уля была в этом уверена, иначе та бы кинулась за сыном, заперла его дома и выбросила ключи. Материнское сердце предчувствовало беду, вот только разум, уставший от каждодневных проблем, не сумел принять эту тревогу всерьез.

Можно было ей подсказать. Ринуться через весь двор, распугивая редких прохожих, вцепиться в острый локоть, посмотреть в несчастные, еще не ведающие причины своего несчастья глаза и прошептать:

— Не пускайте его. Увезите в глушь, где нет интернета и этих дебилов в комментариях. Вы еще можете его спасти. Есть еще время. Звоните ему, требуйте остановиться, бегите за ним.

И она бы все поняла. И побежала бы. И догнала. Если бы кто-нибудь шепнул Уле о грузовике на спящей улице, она бы не стояла тут. А Никитка не лежал бы в промерзшей земле. Или не бродил бы по полынному полю, что хуже в сотню тысяч раз.

Уля сжала озябшие ладони и решительно шагнула во двор. Погруженная в свои мысли женщина ее не заметила. До нее оставалось меньше десяти шагов. В голове Ули звенела кристальная тишина. Она не знала, что скажет матери Глеба, но была уверена, что слова найдутся.

Сквозняк, всегда гуляющий в арках, ударил Уле в лицо. Она поморщилась, заслоняясь локтем. Ветер был мерзлый и затхлый. Горький и травяной. Полынный ветер, который толкал Улю назад, в арку, к станции, где собирался начать эфир красивый мальчик Глеб. Но его мама, такая же красивая, уставшая и истощенная постоянными тревогами, была совсем близко. Только протяни руку, только прошепчи ей…

«Но тебе же никто не прошептал, — раздалось в Улиной голове. — Никто тебе не помог. Никто не предостерег. Потому что первая Мойра уже давно бросила жребий. И твой, и Никиткин, и этой женщины. И Глеба, конечно. Потому что вторая Мойра устала плести нить его судьбы. Потому что третья уже наточила ножницы. Потому что так суждено».

Это не был голос Рэма. Это не Гус шептал ей на ухо злые истины. Это не полынь мутила рассудок. Это она сама заставила себя остановиться.

Уля постояла немного, наблюдая, как женщина в сером пальто наконец разворачивается и идет к машине мелкими шажками, чтобы не поскользнуться. Проводив ее взглядом, Уля вернулась в полумрак арки, засунула руки поглубже в карманы и пошла к станции. Время бежало вперед, чтобы Глеб скорее начал свою трансляцию, которая, без сомнений, наберет сотню тысяч просмотров. Людям нравится смотреть на чужое горе. Особенно на чужую смерть.

Уля догнала мальчика у самой станции. Он лавировал в потоке людей, не отрывая глаз от грязной дорожки под ногами. Вцепившись в него взглядом, Ульяна пристроилась позади, старательно делая вид, что просто спешит на поезд, как и все вокруг.

Глеб выбился из толпы на подходе к кассам. Воровато огляделся и одним прыжком вскочил на невысокий заборчик, отделявший станцию от платформ. Шедший позади него мужчина в ярко-красной куртке неодобрительно покачал головой, но не остановился, а лишь ускорил шаг. Скоро должен был прибыть поезд.

Уля взбежала по лестнице, ведущей к терминалам, чтобы оплатить проезд до Лося, бросила монетки и получила еще тепленькую бумажку билета. Когда она прошла на платформу, Глеба там, конечно, не было. Уля закрыла глаза.

Ее наполняло злое возбуждение. Если придется, она была готова бежать вслед за вагоном. Только бы оказаться рядом с вещицей в момент, когда ее полынная суть сольется с вещным обликом. Откуда-то Уля точно знала, как это будет. Она протянет руку во тьме, а пальцы отыщут холодный пластик камеры.

Уля сделала еще один глоток полынного тумана и разглядела во тьме тонкую фигурку мальчика, прячущегося под платформой. Все остальные тени, снующие тут и там, и еле заметные, и плотные в своей скорой гибели, перестали существовать. Весь мир перестал иметь хоть какое-то значение. Все, кроме Глеба, который уже закреплял камеру на ремешках.

— Надень капюшон, — прошептала Уля, открывая глаза. — Ты же обещал маме.

Будто услышав, Глеб потянул за плотную темно-синюю ткань, накидывая ее на голову. Вот теперь он был точь-в-точь таким, как виделся Уле в полыни. Она кивнула кому-то невидимому и подошла к краю платформы. В отдалении загудела подходящая электричка. На часах светилось 9:58.

Уля вошла в тамбур. Мимо повалил поток пассажиров, мечтающих занять удобное место. Мест никогда не хватает на всех. Электрички лишь подтверждают это жизненное правило. Готовят человека к тяжелому дню, полному схваток за самый лакомый кусок. Да что там — хоть какой-нибудь кусок. Поезд отошел от станции ровно в десять. Глеб остался стоять под платформой в ожидании шедшего следом экспресса. А значит, трансляция началась, чтобы запечатлеть ожидание и восхождение. И падение тоже.

Уля покачала в руке телефон, но с раздражением убрала его в карман. В этот момент она не помнила, почему не купила новый, умеющий загружать видео с ютуба. Она вообще ничего не помнила — глаза застилал полынный туман, упоительно густой.

Уля барабанила по дверному стеклу пальцами. Чувство внутри нее было похоже на жажду. На электричество, которое зарождалось в ней от горячего дымного дыхания Рэма той ночью. Предвкушение. Вот чем это было. Она так старательно выслеживала подарочек, а теперь до него оставалось всего ничего.

— Быстрее, быстрее, быстрее… — шептала Уля.

Мужчина, стоявший рядом, заинтересованно на нее покосился.

— Опаздываете, дамочка? — спросил он, приосанясь и втянув пивной живот.

Уля бросила в его сторону один-единственный взгляд. Мужик тут же сдулся, словно уменьшился в росте, и поспешил скрыться в толпе. Уля хмыкнула. Ее никогда не боялись. Ни в прошлой жизни, когда она из кожи вон лезла, только бы нравиться всем и каждому. Ни в новой, когда боялась она — всех и себя в первую очередь. И вот гляди-ка. Значит, в ней появилось что-то опасное.

Электричка замедлила ход. Уля выскочила наружу, как только двери оторвались друг от друга, похожие на разлученных сиамских близнецов. Ее встретил знакомый горький ветер. Уля улыбнулась ему, как старому приятелю. Ей не было холодно или страшно. Она прекрасно знала, что нужно делать.

Не глядя по сторонам, Уля прошла к самому началу платформы, присела на корточки, примеряясь, как бы удачнее спрыгнуть. Высота была небольшой, но подвернутая нога — недостойная причина, чтобы упустить первый подарочек. Глеб уже несся на крыше экспресса, бросая собственную гибель напоказ безликим подписчикам с котиками на аватарках.

— Это раз, — ухмыльнулась Уля.

Она спустилась вниз по насыпи и тихонько пошла вперед. Низкие тучи нависали над землей, в облетевших кустах прятались ночной туман и талая изморозь. Уля кивнула им, говоря: вот она я! Пришла, чтобы взять свое.

Экспресс оглушительно загудел за спиной. Ульяна шагнула в сторону, поскальзываясь на грязи, но удержалась на ногах. Она насчитала двенадцать пролетевших мимо вагонов. В окнах можно было разобрать смазанные фигуры людей, едущих в пригород. Они что-то читали, смотрели, дремали, обдумывая дела, и не знали, что их поезд сейчас мягко уйдет по стрелке в сторону. А мальчишка, стоящий на крыше последнего вагона, потеряет равновесие, отпустит скобу и упадет вниз.

Уля проводила взглядом черную фигурку, выделявшуюся на сером полотне неба, и прибавила шагу. Старая Мойра уже схватила нить судьбы Глеба, слишком короткую, чтобы назвать ее счастливой, и поднесла холодные ножницы. Ульяна прошла мимо стрелки, осторожно переступила ее. Мир заволокло туманом. Тонкая грань между тьмой под веками и реальностью больше его не сдерживала.

Уля шла по колено в горьком молоке, толком не понимая, что делает, но точно зная, что делает это правильно. Вот она свернула на соседнюю колею, повторяя движение поезда, и увидела его бегущим вперед. Вот пошла быстрее, неловко перескакивая со шпалы на шпалу, боясь оступиться, потерять драгоценные секунды на падение. Даже сквозь туман Уля разглядела, как на рельсах что-то темнеет. Она побежала, разгоняя собой туманную мглу, ничего не чувствуя, кроме пропитавшей тело травяной горечи. Губы пересохли — она ловила ртом воздух, подгоняя себя.

— Быстрее, еще быстрее! — билось в ушах вместе с пульсом.

За несколько шагов до лежавшего без движения Глеба она остановилась, будто со всего маху налетела на прозрачную стену. Глеб упал ничком, раскинув ноги, неловко подвернув под себя левую руку и вытянув вперед правую. Сбившийся капюшон не скрывал растрепанных волос. Рядом валялась разбитая камера.

Дрожащей рукой Уля потянулась к ней, стараясь не смотреть на Глеба. Она застонала от наслаждения, когда ее пальцы нащупали холодный пластик. Никогда еще Уля не испытывала такого восторга. Туман подчинялся ей. Он сам толкнул камеру в Улину ладонь, помогая вытащить первый подарочек из видения. Объединить его, меченный смертью, с вещицей, расколотой о каменную насыпь.

Уля стиснула в пальцах ремешки и открыла глаза. Тумана больше не было. Воздух был прозрачным и очень холодным. Он мигом пробрался под куртку, обжег вспотевшую спину, погасил румянец на щеках. Ничего больше не дурманило взгляд. И мальчик на рельсах перестал видеться Уле бездушной куклой. Он медленно остывал. Кровь уже натекла из-под него и медленно впитывалась в землю между шпалами, окрашивая ее в бурый цвет.

Уля попятилась, осознавая, что все это произошло на самом деле. Что красивый мальчик Глеб, которого мама просила не снимать капюшон, лежит у ее ног сломанный, окровавленный, неживой. Не спасенный ею. Прямо как Никитка.

В стороне взвыли сирены — скоро сюда должны были приехать врачи и полиция. Уля сделала еще пару шагов. Не глядя, нащупала кнопку и выключила камеру, которая продолжала вести трансляцию разбитым зрачком. Восторг покидал Ульяну вместе с предвкушением и полной уверенностью в собственной правоте. Она судорожно глотнула воздух, но в нем больше не было полыни. Только запах крови и нагретых рельсов.

И тогда Уля побежала. В сторону, по насыпи, падая, вставая и снова устремляясь, не зная куда и зачем. Просто бежала, пытаясь оторваться от самой себя. Отделиться от той, что хохотала в рассветной комнате, увидев во сне Никитку. Не желая иметь ничего общего с человеком, не предупредившим о беде мать красивого мальчика Глеба.

Силы закончились у старых гаражей. Уля скорчилась у разрисованной стены. Только теперь она поняла, что все это время сжимала в кулаке ремешки. Сам пластик оказался вымазанным кровью. Уля стерла ее рукавом, посмотрела на бурый след, появившийся на ткани, и медленно сползла по стене на землю.

Она не плакала. Ее не выворачивало наизнанку. Она просто сидела у вонючей стены гаража, и смотрела на свой побелевший кулак, на тонкие ремешки, которые подвели Глеба, на измазанный его кровью пластик, и не могла найти в себе сил встать.

Что делать дальше, ей никто не объяснил. Рэм рассказывал, как найти вещицу. Но куда нести ее потом? И нужно ли? Или лучше прямо сейчас выйти на полотно рельсов, чтобы следующий экспресс закончил и ее жизнь? Чтобы в новостях рассказали о двойной смерти рядом с пригородной станцией Лось. Жалко, слишком уж хорошее название для таких новостей.

— Пойдем, — раздалось над ней.

Уля подняла голову, готовая увидеть полицейских, которые отследили ее бестолковый бег с места преступления. Но рядом стоял крепкий мужик с пивным пузом. Тот самый, что испуганно вышел из тамбура, стоило на него посмотреть. Теперь он не боялся, наоборот, сам протягивал руку.

— Вставай. Ехать надо.

— Куда? — равнодушно спросила Уля.

— Какая разница? Мне тебя велено к Гусу отвезти. Я отвезу. Вставай.

Ульяна послушно поднялась. И пошла следом через гаражи к спрятанной в голых кустах машине. И пока они ехали, то лавируя в пробках, то объезжая их по обочине, скорчившаяся на заднем сиденье Уля не открывала глаз. Живая тьма уступила место тьме обычной. Простому «ничего», которое было теперь для Ули избавлением. Пусть недолгим. Но пока можно было ехать, прогоняя образ грустной женщины в арочном дворе на Рудневой улице. И старухи Мойры, которая отложила в сторону ножницы, приступая к поиску следующей нити.

Молчаливый водитель остановился рядом со зданием, больше похожим на склад, чем на место переговоров.

— Выходи, — буркнул он.

— И куда мне?

Мужчина молчал, похлопывая ладонью по рулю. Уля посидела еще немного в надежде услышать объяснения, но водитель равнодушно ждал, пока она выйдет, и не собирался что-либо говорить. Уля потянулась было к его плечу, чтобы схватить, растормошить, заставить сказать хоть слово, но, приблизившись, охнула и метнулась назад. Из-под редких русых волос виднелась обрюзгшая шея, с которой, как старая штукатурка со стены, лохмотьями свисала кожа.

Уля зажала рот, чтобы не вскрикнуть, открыла дверь машины и боком из нее выпала. Водитель тут же сорвался с места. Она осталась одна. Сразу со всех сторон ее обступала безжизненная промзона. Высокое здание — многоэтажное, с узкими окнами и железной дверью с торца — нависало, подчеркивая, как мала Уля по сравнению с тем, кто ждет ее внутри. И как легко он может ее раздавить.

Ремешок расколотой камеры жег ладонь. Хотелось как можно скорее избавиться от нее и долго скрести руки мылом, чтобы на них ни следа не осталось. Уля поднялась на ноги, наскоро отряхнулась свободной рукой, шагнула к двери, потянула ее к себе, удивляясь тому, как легко это удается, и скользнула внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась, вмиг обретая подходящую ей тяжесть.

Под потолком тускло светилась лампочка без плафона. В длинном коридоре никого не было. Кабинеты по обе его стороны оказались запертыми, и лишь один, у противоположной стены, манил приоткрытой дверью и лужицей света на полу.

Жжение поднималось от ладони к запястью. Теперь зудела вся рука, особенно там, где кожу опоясывала татуировка. Делая шаг вперед, Уля нервно почесала раздраженную кожу и натянула рукав до самых пальцев. Камера закачалась на ремешках как маятник.

Шаг. И еще один. И еще.

«А что, если там Рэм?» — подумала Уля.

И тянущая сердце боль чуть отступила. Рэм сумеет успокоить. Напомнить, ради чего все это. Игра, вещицы, смерть Глеба. И даже горькие глаза женщины в сером пальто, которой, наверное, уже сообщили о случившемся.

Уле вспомнилось, как выла мама, вернувшись из морга. Этот вой и этот вечер, который никак не хотел заканчиваться. Иногда Уле казалось, что таким и будет ее собственный ад. Темная комната, свет в коридоре и материнский плач, который ничем не приглушить, не закончить, не прервать. Потому что эта боль неутолима.

Гус ждал ее, прислонившись к низкому подоконнику. Когда Уля вошла в кабинет, глупо перед этим постучав, он поднял голову и долго смотрел на нее. Сегодня он не был похож на пропитого бездомного, но и на приятного пенсионера из соседнего подъезда, как в прошлый раз, он тоже не походил.

Старик слился со стеной, на нем невозможно было сконцентрировать внимание и взгляд. Как только Уля пыталась рассмотреть, во что он одет, то понимала, что разглядывает трухлявый стол у стены или побитый молью диван в углу. Гус молчал, чуть слышно поскрипывали под его ногами половицы. Он поднял руку и задумчиво почесал заросший седыми волосами подбородок.

— Тебя можно поздравить, кисонька? — мягко спросил он. — Ты все принесла?

Уля сглотнула ком, мигом вставший поперек горла.

— Я принесла, — выдавила она и не узнала собственный голос. — Вот.

Протянула старику ладонь. Между пальцев был продет ремешок, на котором, качаясь из стороны в сторону, висела камера. Гус оценивающе поглядел на вещицу и медленно двинулся к Уле. С каждым его шагом она все сильнее вжималась спиной в стену. Плотный полынный дух настиг ее раньше старика. Она задышала, давясь травяной горечью, но не отшатнулась — так и держала на весу мелко трясущуюся руку.

Гус вцепился в камеру и осторожно, почти нежно снял ремешок с судорожно скорченных пальцев.

— Ну-ка, ну-ка, — пробормотал он, вертя пластмассовый корпус. — Посмотрим, что у нас здесь…

— Это камера… Мальчик снимал ей… как он… — Уля задохнулась воспоминаниями. Она просто не смогла произнести все это вслух.

Старческие губы растянулись в улыбке.

— Нет, ты скажи, деточка. Словами скажи. Все уже свершилось, так не стыдись выбора. — Пыльные глаза опасно сверкнули. — Говори!

— Он упал с поезда. Видео транслировалось… Он… Он бросил смерть напоказ. Первый предмет. Как вы сказали, — просипела Уля, чувствуя, как поднимается тошнота.

— А ты все знала. И не остановила, да? Знала и смолчала. Молодец. — Гус протянул руку и обхватил ладонью Улино лицо, сжал, заставил приблизиться. — Так теперь и будет. Пусть другие оплакивают своих мертвецов, сколько им хочется. Но мне нужны еще две вещицы. И ты принесешь их мне.

Уля закивала, пытаясь вырваться. Старик разжал пальцы, но тут же вцепился в ее запястье. Чернильная полынь откликнулась острой болью.

— Мать этого мальчишки сойдет с ума от горя. И выбросится в окно, — зло продолжил Гус. — Ты же знаешь, как это больно, как невыносимо терять кого-то. Такого юного. Ни сберечь, ни защитить. Твоя вина. Ее вина. Нет никакой разницы.

Уля из последних сил сдерживала слезы. Она не могла разрыдаться, глядя в лицо Гуса, пока тот упивался ее беспомощностью. А он распахнул дверь и потащил Ульяну к выходу, продолжая говорить:

— Хорошо тебе было, пока охота тебя вела? Вкусно, ярко, легко? И нет в тебе совести. Так и должно быть. Всегда. Зачем она тебе, если с ней ты проиграешь, да? — Гус зашелся смехом. — Ты и сама это поняла, не особо и сопротивлялась, любо-дорого было за тобой следить.

Он вытолкнул Улю за порог, выпуская из цепких пальцев ее запястье, а сам остался стоять в тени.

— С тебя еще две вещицы, Ульяна. Две. Будешь слезы лить — не принесешь мне ничего. На вот, держи. — Он покопался в кармане пиджака и бросил Уле маленький бумажный сверток. — Если умная, послушаешь меня и примешь. Не будет в тебе ни совести, ни страха. Одна радость от игры. Игра же должна приносить радость, правда?

И захлопнул дверь.

А Уля осталась стоять, прижимая к груди пойманный сверток. Когда она наконец решилась его развернуть, то уже знала, что найдет внутри. Пригоршня знакомых таблеток, точь-в-точь таких, какие глотал Рэм, запивая «Лукавым Джимом». Способ не чувствовать страха, боли и совести.