Лампочка у изголовья кровати чуть слышно потрескивала. Этот прерывистый звук был первым, что смогло проникнуть через полынную хмарь в сознание Ули. Она сдавленно застонала, переворачиваясь на бок. Во рту пересохло, в теле ломило так, словно по ней хорошенько прошлись кулаками.

«Лучше бы избили», — подумала она, не решаясь открыть глаза.

Память оставалась кристально ясной и четкой. Все произошедшее отпечаталось на обратной стороне век, и, пока Уля пряталась в забытье, темнота оставалась живой и опасной. Надрывный детский смех, больше похожий на плач, бил по ушам так невыносимо, что Уля заставила себя очнуться.

Облупленная штукатурка свисала с потолка. Неровный свет лампочки освещал комнату с продавленной раскладушкой в углу. На ней и лежала Уля, прикрытая застиранной простынкой. По коже пробежали липкие мурашки. Уля судорожно сглотнула и приподняла край ткани.

Кто-то снял с нее футболку и свитер, но оставил лифчик и джинсы. Голые ступни нервно шевелили пальцами, будто не имея к Уле никакого отношения. Усилием воли она заставила их остановиться. Это внушало хоть какую-то надежду. Тело еще слушалось, рассудок балансировал на грани нормальности.

Воспоминания ударили под дых. Можно долго врать миру о собственной непробиваемости, но соврать самой себе об этом не выйдет. Боль рано или поздно станет невыносимой, и ты взвоешь, как заяц, попавший в медвежий капкан.

Никитка был там. Или полынь, играя с Ульяной, решила уверить ее в этом. Если чужую смерть, пусть кровавую и жестокую, еще можно было вытерпеть, то полосатая кепочка, мелькнувшая в пыльном травяном облаке… Это было уже слишком.

Уля свернулась под простыней, притягивая колени к подбородку. Ей хотелось сжаться в катышек на застиранной ткани. Лишь бы не помнить того, что она помнила. Уля не сумела сдержать стон, и тот пронесся по комнате, вырвался за ее пределы, скользнул по коридору, и в ответ ему раздались быстрые шаги. Уля успела только подняться на локтях, когда в комнату зашла женщина. Одетая в серый костюм с юбкой по колено, она казалась абсолютно обычной, такой, что, пройдя мимо, и не запомнишь. Но в том, каким быстрым взглядом она окинула комнату, как резко подхватила сползающий с плеч белый, светящийся в полумраке халат, было столько уверенности в собственной власти, что Уля вжалась в стену еще крепче.

— Очнулась? — Голос был бесстрастным, но глаза сверкнули угрожающе. — Вставай, с тобой должен поговорить Владислав Петрович.

— Где я? — Ульяна непроизвольно отодвинулась как можно дальше. — Почему вы меня раздели?

Женщина застыла, уставившись на Улю.

— Я… без свитера, без носков… И куртка.

— Ах, твое тряпье… Одежда была слишком грязной, чтобы положить тебя в ней в постель. Вставай.

— У меня нет обуви, — чуть слышно сказала Уля, опуская голые ступни на пол.

— Под кроватью, — бросила женщина и вышла из комнаты.

Ульяна зашнуровала ботинки, накинула на голые плечи простыню. Шаги гулко раздавались по коридору. Все двери, кроме одной, были прикрыты. Из-под самой дальней выбивался луч света, и Уля пошла на него, сжимая во влажном кулаке зажеванный угол ткани. Нагота делала Улю незащищенной, но она упрямо шагала вперед.

Владислав Петрович оказался низкорослым мужчиной за пятьдесят. Он сидел за широким столом, заваленным бумагами, и задумчиво крутил между пальцами ручку.

— Ульяна? — спросил он, когда Уля скользнула в приоткрытую дверь и застыла перед ним, привыкая к свету настольной лампы. — Заходи-заходи, не бойся.

Уля шагнула чуть ближе, но лица Владислава Петровича все равно не разглядела — настольная лампа светила строго вниз, на раскиданные тут и там листы, а сам он сидел в глубине кабинета, не отрывая глаз от собственных пальцев.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — Отстраненный тон настораживал.

— Нормально. Но у меня забрали одежду. Я хочу уйти. Верните мои вещи… Пожалуйста.

— Да-да… Там Зинаида Олеговна… Тебе бы к ней, она все выдаст… Ты точно оправилась? Нехорошо выглядишь, скажу я тебе, ой нехорошо… Худая, бледная такая…

Владислав Петрович покачал головой, продолжая вертеть ручку. Движения были смазанными, слишком широкими. Уля медленно попятилась к двери, но зацепилась за край ковра и рухнула на пол. Простыня сползла с плеч, Уля подхватила ее, спеша подняться на ноги.

Она потеряла Владислава Петровича из виду всего на пару секунд и не ожидала увидеть его так близко. Он успел податься вперед, выпустив из пальцев синий стерженек, и теперь свет лампы пусть слегка, но падал на него, отражаясь в гладкой пластмассовой коже. Широко распахнутые глаза смотрели сквозь Улю. Так в детстве боялись кукол-голышей за бесстрастный взгляд ярко-голубых глаз. И за писклявый голос, который раздавался каждый раз, стоило только наклонить игрушку в сторону.

Теперь такая кукла сидела напротив. Равнодушная ростовая кукла мужчины средних лет, умеющая говорить что-то еще, кроме пресловутого «мама».

— Не ушиблась? — Нижняя челюсть двигалась отдельно от остального лица, продолжавшего равнодушно пялиться на Улю.

— Не… нет, — выдавила Ульяна. — Я пойду, хорошо?

— Да… иди… Передай Зинаиде Олеговне… — Челюсть опадала и приподнималась, словно невидимый чревовещатель дергал за ниточку.

Что нужно было передать, Уля уже не слышала. Одним рывком она оказалась у двери и выскочила наружу. Последним, что отпечаталось в сознании, стали руки, равнодушно лежавшие на столе, будто вылепленные из бежевого пластилина, — короткие пальцы, пара волосков на сгибе, подстриженные до мяса ногти и лишь один, на левом мизинце, значительно длиннее остальных. Широкая полоса жирной грязи под ним заставила Улю ринуться прочь по коридору.

Она была готова выскочить на улицу как есть, в пожелтевшем лифчике с пришитой лямкой, но ее вещи аккуратной стопочкой лежали на табурете у выхода. Загнанно прислушиваясь к тишине, Уля натянула футболку и свитер, сверху накинула парку, а носки запихнула в карман. Когда до дверей оставалась пара шагов, что-то заставило ее обернуться.

На длинной лестнице, широкой и прямой, какие бывают только в школах и больницах, застыла Зинаида Олеговна. Она наблюдала за судорожными сборами, не произнося ни слова. Но Уля была уверена, что в фойе не было слышно ничьего дыхания, кроме ее собственного, всхлипывающего и прерывистого. Зинаида медленно опустилась на одну ступеньку — тонкий каблук чиркнул по кафелю. Скрип узкой юбки, шелест белой ткани халата и особый скрежет пластмассы о пластмассу. Уля выскочила на улицу и посмотрела за спину.

Сквозь мутное стекло дверей все еще можно было различить Зинаиду Олеговну. Но следовать за Ульяной та не собиралась. Просто смотрела, провожая взглядом стеклянных глаз. Уля окаменела. Ей показалось, что Зинаида Олеговна сейчас спустится по ступеням, пройдет сквозь двери и вцепится ей в шею. Но та лишь коротко кивнула, развернулась на каблуках и начала медленно подниматься наверх, сохраняя идеально прямую спину.

«Потому что пластмасса не может горбиться», — поняла Уля, и от этой мысли ей захотелось плакать.

Чтобы прогнать слезы, она глубоко вдохнула осенний воздух. К привычной сырости и гнилой листве примешивался горький запах табака. На последней ступени крыльца стоял Рэм. Запрокинув голову к темнеющему в сумерках небу, он выпускал изо рта дым и снова жадно затягивался сигаретой. Его макушка подсвечивалась в фонарном зареве. И от этого вида, за пару дней ставшего привычным, Уля не сумела сдержать судорожный всхлип.

Она так и стояла, прислонившись к дверям, чтобы дрожащие ноги не подломились, когда Рэм обернулся. На мгновение он замер, глядя на Улю растерянными глазами. Сигарета, прилипшая к нижней губе, тихо тлела, огонек на ее кончике казался ослепительно ярким. Ульяна смотрела на этот оранжевый блик, не замечая, как по щекам бегут слезы.

Она всхлипнула еще раз. И еще. Этот звук ударил по Рэму, тот отшатнулся, потом отбросил сигарету в сторону — огонек пронесся в вечернем сумраке. Уля следила за ним взглядом и не заметила, как в два стремительных прыжка Рэм поднялся по лестнице и сгреб ее в охапку.

— Тихо, — проговорил он.

Его прикосновения — сильные, резкие, больше похожие на решительный шаг с обрыва, чем на простые объятия, — разом привели Улю в чувство. Она прижалась лицом к прокуренной куртке и зашлась в плаче.

— Успокойся, — шептал Рэм. — Все закончилось. Теперь все хорошо. У тебя все получилось… Ну давай, прекращай плакать. — Он неловко похлопал ее по плечу.

От него пахло сигаретами, сыростью и теплой кожей. Это был запах жизни. Если бы Рэм сейчас ушел, отстранился, ощерился, как делал обычно, Уля бы не выдержала. Просто не смогла бы жить дальше, зная, что за спиной остался пустой дом, по коридорам которого ходит манекен, наряженный в офисный костюм. А за гладью зеркала прячется полынное поле с Никиткой в самых непроходимых, самых горьких зарослях. Но Рэм не уходил. Он покорно стоял рядом, прижимая Улю к себе, говорил ей что-то, чуть покачиваясь из стороны в сторону. Что именно, она разобрала, только когда слезы закончились.

— Мы сейчас возьмем такси и поедем домой, хорошо? — спросил он, осторожно разжимая руки и отступая.

Уля кивнула.

Как Рэм сумел отыскать машину в той глуши, где они оказались, и что это была за глушь, Уля так и не узнала. Пока она возилась с найденным в кармане платком, стараясь вытереть лицо, к крыльцу уже подъехало темно-зеленое такси, неуловимо похожее на черепаху.

Рэм приоткрыл дверцу переднего сиденья и махнул Уле.

— Садись!

В салоне было душно и тепло. Озябшие руки быстро согрелись. Уля расстегнула молнию на куртке и откинулась назад, утопая в тряпичной обивке. Они долго кружили по мало освещенной промзоне, а черепаха мерно покачивалась на поворотах. Уля и сама не заметила, как задремала. И открыла глаза, когда мрачный пригород сменился пестрыми огнями шоссе. Она пошевелилась, вытягивая ноги. Рэм обернулся через сиденье.

— Скоро уже приедем, поспи пока.

Уля хотела было возразить, но уютное тепло салона, урчание двигателя и город снаружи, слишком далекий, чтобы навредить ей, словно взяли ее в плен. Она прислонилась виском к прохладному окну и уснула — теперь уже до самого дома.

Рэм разбудил ее, легонько похлопав по плечу.

— Вылезай. Приехали.

Они и правда были в знакомом дворе. Ночь сгустилась над домом, кое-где горели включенными лампочками окна. Ветер тут же пробрал разморенную сном Улю до самых костей. Она обхватила себя руками, наблюдая, как Рэм расплачивается с водителем. В свете фонаря мелькнули купюры — раз, два, три, четыре.

— Почему так дорого? — спросила Уля, когда такси отъехало от подъезда и скрыло за поворотом свои черепашьи бока.

— Мы были… далеко. — сказал Рэм, прикуривая. — Постоим немножко?

Уля села на лавочку. Под ногами противно скользила грязь.

— Я верну тебе деньги, — пробормотала она.

— За такси-то? А смысл? У меня они от Гуса, у тебя тоже. Какая разница, кто из нас расплатился? Платит все равно он.

— Хорошо. А почему мы оказались там? Я упала, да?

Рэм отшатнулся.

— Да, ты потеряла сознание. Так бывает, ничего… Главное, что все получилось.

Улю так и подмывало рассказать ему про зеркало. Но отчего-то она промолчала.

— Да, получилось. Кажется, я со всем разобралась. В какой-то мере. Спасибо тебе.

Она ожидала, что Рэм улыбнется в ответ. Но тот лишь поджал губы.

— Я рад. Ты молодец, — сказал он, гася сигарету и поворачиваясь к двери подъезда.

— А эти… люди. В доме. Кто они? — бросила ему в спину Уля и испугалась собственной смелости.

Рэм застыл на половине шага.

— Их было несколько? — не своим голосом спросил он.

— Двое. Мужчина в кабинете, я не запомнила, как его… И женщина — Зинаида.

Рэм зябко повел плечами.

— Что она тебе говорила?

— Почти ничего. Что мне нужно пройти в кабинет… И где лежит моя одежда.

— Одежда?

— Я очнулась без свитера почему-то… — Уле стало неловко.

Рэм развернулся и шагнул к ней.

— Дай руку, — проговорил он, а когда Ульяна растерянно протянула ему ладонь, схватил за предплечье и повел ее за собой к пятну света от фонаря.

Не говоря ни слова, он отодвинул узкий рукав куртки, оголяя запястье. В полутьме веточки татуировки казались выпуклыми, почти настоящими. Рэм наклонился к ним, что-то высматривая, а потом провел холодными пальцами, заключая запястье в кольцо. Уля поморщилась — воспаленная кожа была слишком чувствительной — и выдернула руку.

— Да что ты делаешь?

— Пойдем, — чуть слышно буркнул Рэм и достал ключи.

Они молча поднялись по лестнице. Молча открыли дверь. Коридор встретил их тишиной. Уля было двинулась к своей двери, но Рэм снова обхватил ее запястье и потянул в сторону.

— Лучше ко мне.

Они вошли в комнату, мрачную и тихую. Сохраняя тишину, Ульяна расстегнула куртку, повесила ее на одинокий гвоздь, стянула ботинки, удивилась голым ступням и только потом вспомнила о носках в карманах. Пока она натягивала полосатую, сбившуюся в комок ткань на ноги, Рэм прошел в комнату и завозился там, что-то бормоча себе под нос.

— Ты мне? — крикнула Уля и тут же пожалела, что ее голос разорвал воцарившееся было спокойствие.

— Нет, ты заходи пока… Мне нужно покормить Ипкинса.

— Что нужно сделать?

На столе, чудом втиснутом к дальней стене, стоял прозрачный террариум, освещенный яркой лампой. Рэм склонился над краем, зажав в ладони пушистый лист салата. К нему, шурша камешками, медленно, но верно ползла большая черепаха. Она вытягивала шею, приоткрывая широкий рот в предвкушении, а Рэм призывно тряс перед ее носом яркой зеленью, приговаривая:

— Хороший парень, Ипкинс, иди, иди сюда. Голодный, наверное?

Уля застыла, не веря глазам. Полынь, живая тьма век, пластмассовая Зинаида с Гусом в придачу — все это было куда более реальным, чем Рэм, кормящий с рук черепаху по имени Ипкинс. Оказалось, что сдерживать крик куда проще, чем подкатывающий хохот. Уля прижала к лицу кулак, но и он не сумел заглушить нервный смешок, который все-таки сорвался с губ. Рэм дернул плечом.

— Смейся сколько влезет. — Он определенно не был смущен.

— Нет-нет, — залепетала Уля. — Это здорово… что у тебя есть… питомец. — Она уже хохотала и ничего не могла с собой поделать.

— Это не питомец. — Рэм удовлетворенно кивнул, наблюдая, как быстро исчезает в прожорливой пасти салат. — Это Ипкинс. Он мне достался… от одного человека.

Было в его голосе что-то настолько решительное, что Уля тут же перестала смеяться.

— Отлично. Значит, Ипкинс. Здравствуй, Ипкинс, — проговорила она, подходя ближе.

Черепаха вытянула голову, посмотрела на нее маленьким черным глазом и тут же спряталась обратно.

— Он не очень общительный. — Рэм сел на диван. — А вот нам лучше поговорить.

Уля отошла от стола и тоже опустилась на краешек топчана, послушно сложив руки на коленях. Рэм определенно собирался с мыслями.

— То, что там была Зинаида… Это плохо. — Голос стал сухим и сиплым. — Тебе нужно быть осторожной, понимаешь меня?

— Кто она вообще? Мне показалось… Ох, мне показалось, что она не настоящая.

— Она работает на Гуса.

— Как ты?

— Нет… не как я. Она очень опасна. — Рэм с трудом подбирал слова. — Если ты увидишь ее, постарайся с ней не спорить, не смотреть в глаза… И уходи как можно скорее. — Он тяжело выдохнул. — Я больше не могу ничего объяснить… Это все.

Его заметно трясло, он побледнел, лоб блестел от холодной испарины. Уля молча протянула платок.

— И зачем ты повез меня к ней, если она так опасна?

— Должен был, понимаешь? — Рэм вытер лицо и скомкал ткань в дрожащем кулаке. — Я и не знал, что она тоже там будет.

— Зачем меня раздели? Она хотела посмотреть татуировку? Что с ней не так?

Уля отодвинула рукав свитера: на первый взгляд веточки остались точно такими же, как были утром. Кожа чуть успокоилась, краснота спала, и от этого рисунок казался бледнее. Словно чернила выцвели на еле заметный тон.

— Я ошибся, — хрипло выдавил Рэм. — Твое время уже пошло. Месяц. Он начался. Тебе лучше поспешить со всем этим.

— Как? — Сердце забилось гулко и больно. — Ты же говорил, есть еще пара дней!

— Прости, я не знаю… Так вышло. Но ты ведь уже научилась. Все же получилось. На дороге. Ты увидела, что нужно?

«О да! — захотелось крикнуть Уле. — Я увидела все и даже больше. Моего брата, который три года бродит по зарослям вашей чертовой полыни, хотя я собственными глазами наблюдала, как его тело положили в маленький гроб и закидали землей. Я очень хотела это узнать, Рэм! Как ты догадался?»

Но сидевший напротив не вызывал гнева — одну жалость, от которой больно щемило в груди. Некрасивое лицо осунулось еще сильнее, а бледность стала отдавать воском. Рэм и правда не мог говорить. Уля решительно встала.

— Да, я разобралась, как это… работает. — Она натянуто улыбнулась. — Я пойду. Спасибо тебе… За все. — И развернулась к выходу, но Рэм успел схватить ее за руку.

— Постой. Хреновый денек выдался, да? Мне бы выпить. Будешь?

Рэм тоскливо смотрел на нее снизу вверх, и Уле, давно уже не получавшей таких предложений, осталось только вздохнуть и опуститься на продавленный диван, который жалобно скрипнул сразу всеми пружинами.