Если бы Улю попросили описать словами тьму, что поджидала ее за сомкнутыми веками, она бы не смогла отыскать слова. Стояла бы истуканом и только рот разевала. К счастью, интересующихся здесь было не найти.

Мир обернулся своей изнанкой. Тьма дышала — эти слова пришли Уле в голову, словно кто-то неслышно их шепнул. Только шептать было некому, звуков стало не различить. Ульяна точно знала, что стоит посреди самой шумной и суетной станции столичной подземки, а рядом с ней проходит сотня тысяч будущих мертвецов, но гвалт истончился, чтобы вовсе исчезнуть за мгновение тьмы под веками.

Сбитая с толку внезапной тишиной, Уля не сразу разглядела, что темнота перед ней похожа на ночной океан. Она волновалась, то накатывая, то отбегая, гонимая неведомой силой. По ее глади пробегали судорожные волны, тьма опадала и вновь натягивалась. И чем дольше Уля смотрела в нее, как смотрят в тяжелую, неспокойную воду, тем отчетливее ей казалось, что в темной толще идет жизнь, непознанная, но от этого не менее реальная.

Смутная тень выбралась вперед, принимая очертания человеческой фигуры. За ней последовала еще одна, и еще, и еще. Чуть заметные, но вполне осязаемые, скроенные из больших кусков светящейся ткани, они скользили мимо. В одних можно было разглядеть человеческие черты, другие оставались похожими на клубящийся дым.

Уля ощутила, как мерзкий холодок поднимается по позвоночнику, но голос Рэма, обосновавшийся на подкорке, требовал от нее бесстрашия, предвкушения всей этой жути, потому Уля заставила себя принять происходящее как данность. И дышащую, живую тьму перед глазами, и тишину, воцарившуюся в час пик, и эти фигуры, что проходили мимо нее, слабо мерцая в темноте.

В груди назойливо ныло, но страх отступил. Уля постояла так еще немного, собираясь с мыслями, и поняла, как сильно ей хочется вдохнуть. Двадцать с лишком лет она дышала, не отдавая себе отчета. Уля никогда не тонула, у нее не было астмы. Тело само знало, как и когда ему делать вдох. Но здесь, в мире за плотно сжатыми веками, были иные законы. Воздух не желал проникать в Улю, как нечисть, которую следует самой пригласить внутрь.

— Вдыхай, — шепнул знакомый, чуть хрипловатый от табачного дыма голос Рэма, и она послушалась.

Полынь хлынула во тьму широким потоком. В мире живой темноты Улиных век горький травяной запах стал основным. Он пронизывал фигуры, и тьма дышала им, волнуясь, переливаясь оттенками черного, обступая Улю со всех сторон.

Она было рванулась в сторону, прочь от живой глубины, чтобы открыть глаза и выплюнуть горькую слюну, но в ушах звучал и звучал голос Рэма.

«Не бойся, — повторял он. — Не беги. Ты уже проиграла. Сдайся полыни. Вдыхай».

Уля знала, он где-то поблизости, чувствовала на себе его тяжелый взгляд. Она представила, как разочарованно скривятся тонкие губы — нижняя чуть сильнее, как он прищурит глаза, карие радужки темнеют к зрачку, как между его бровей проляжет глубокая морщинка.

Он не верил в Улин успех. Он не сам решил помогать ей. Но он оставался рядом, был здесь, хотя с Улей совсем никого не осталось. И это придало ей сил. Она наполнила грудь горьким воздухом, позволила проникнуть в самое нутро и пропитать ее, так долго бегущую прочь от неизбежного.

Полынь откликнулась в то же мгновение. Живая трепещущая мгла рассеялась перед плотно сомкнутыми веками, словно где-то вдали зажегся свет прожектора. Но так далеко, что его лучи стали лишь слабым отблеском, превращающим тьму в серый морок.

И в этом сумраке скользящие фигуры стали еще зримее. Теперь они брели в полумраке, как трогательный ежик, заблудившийся в густом тумане, больше похожем на разлитое молоко. Только в фигурах, скользящих мимо, не было ничего трогательного. Прорезающие собой рассеянные лучи далекого прожектора, они то становились резче, то вовсе пропадали. А вместе с ними волнами накатывала и отбегала полынь.

Не в силах больше задерживать дыхание, Уля попыталась вдохнуть еще немного мутного тумана, что плотной взвесью окружал ее. Но воздух не поддался. Он стал слишком вязким.

«Потому-то они еле бредут», — рассеянно поняла Уля, провожая взглядом еще одну фигуру.

Ей показалось, что это был мужчина в длинном плаще с высоко поднятым воротом. Он подошел совсем близко, когда Ульяна наконец открыла глаза и вдохнула густой воздух станции. Сбоку от нее мелькнула мужская спина в плаще цвета хаки. Теперь Уля могла разглядеть седой затылок и воротник, чуть лоснящийся от долгой носки.

— Выходит, фигуры там — это люди здесь? — спросила она Рэма, когда они направились к выходу наружу.

— Пройдемся, тут недалеко, — вместо ответа бросил он.

Они пробежали по зебре — единственному белому пятну среди общей слякотной серости — и нырнули под мост, нависший над оживленным шоссе.

— Так я права? — Уля с трудом подстроилась под дерганый шаг Рэма и теперь шла чуть позади, стараясь не попадать в облака дыма, которые тот оставлял за собой. — Живые люди на станции… Я видела их через закрытые глаза. Хотя это странно звучит, да.

Рэм бросил насмешливый взгляд через плечо.

— Тебя еще что-то удивляет?

— Слегка, но все меньше и меньше. — Уля обошла лужу и догнала его, чуть задев плечом. — А что ты чувствуешь, когда видишь… такое?

— Я уже давно не смотрел во тьму, если ты об этом.

Теперь они шли по узкому тротуару мимо сквера с фонтаном. Пассажиры трех вокзалов тащили по аллейкам тяжелые чемоданы, мимо проносились велосипедисты, спешили курьеры, а вдоль проспекта, к которому вела дорожка, с оглушительным шумом тек нескончаемый поток машин.

— Смотреть во тьму, — протянула Уля, пробуя слова на вкус — они определенно горчили. — Так вот как это называется.

— Ты слишком привязываешься к словам. — Рэм затушил недокуренную сигарету об урну. — Не важно название, важна суть. Ты видела ее? Темноту?

Теперь он стоял напротив Ули, обхватив ладонью ее предплечье чуть выше подживающей татуировки. Уля почувствовала, как мелко дрожит от напряжения правое веко, но отвести взгляд не сумела. Рэм гипнотизировал ее, приковывал к себе неведомой силой, которая, подобно полыни во тьме, окутывала с ног до головы. Сил хватило на один судорожный кивок.

— И какой она тебе показалась?

— Живой, — не думая выпалила Уля, — она показалась мне живой. Понимаешь? Дышащей, подчиняющейся своим законам. И она… Она знала, что я смотрю на нее… В нее.

Рэм ослабил хватку, но с места не сдвинулся. Так и стоял — слишком близко.

— Ерунда, правда? — почти жалобно спросила Уля.

— Нет, это хорошо, что ты ее почувствовала. А полынь? Что было с ней… там?

За спиной Ули раздался вой сирены, мимо пронесся полицейский кортеж, за ним, сигналя и рыча, — что-то большое и быстрое, наверное джип. Хотелось обернуться и посмотреть. Название улицы крутилось на языке, но память никак не выдавала его. И это начинало раздражать, как и Рэм, требовательно дернувший ее за руку.

— Я не могла вдохнуть, пока не разрешила себе этого сделать, — нехотя проговорила Уля, бросая взгляд за спину, где стремительный кортеж уже разобрался с пробкой. — А потом… Все изменилось.

— Ты различила в темноте людей, да?

— Да. Не увидела, но поняла, что это они. Только мне пришлось открыть глаза… Воздух стал слишком вязким, и я запаниковала.

— Ничего, ты и так молодец. — Теперь ладони Рэма упирались в Улины плечи. — Я вот и не узнал, что там дальше… Поняла, где мы?

— Не могу вспомнить название улицы, но да.

— Рязанский проезд.

— Точно. — Она сразу же вспомнила, как этим маршрутом ездила с мамой на дребезжащем автобусе навещать дальнюю родственницу, оставшуюся к старости никому не нужной, пока та не умерла, так и не завещав им квартиру. — И зачем мы здесь?

— Чтобы учиться. Расскажи, как ты раньше встреча— ла их?

— Кого?

— Тех, кто должен умереть.

— Случайно. — Уля замешкалась. Вспоминать об этом не хотелось. — Чаще всего в толпе. Но и наедине тоже бывало.

Рэм задумался, глядя на то, как равнодушно летят машины за Улиной спиной.

— А когда это происходило вот так. Лично. Ты была испугана?

— А сам как думаешь? — Уля раздраженно дернула плечами, и ладони Рэма сжали их чуть сильнее. — В любой момент я могла увидеть, как умирает близкий мне человек. Видеть это… Но не знать — когда. И не уметь предотвратить… Я паниковала каждый раз, встречаясь с кем-то глазами.

— Теперь ты знаешь ответ на свой первый вопрос — когда, — Рэм сказал это равнодушно, почти нехотя, но Уля жадно к нему потянулась.

— Что ты имеешь в виду?

— Люди в темноте. Тот, кто почти не виден, — счастливчик, еще поживет. А если можешь разглядеть лицо, одежду, глаза… Особенно глаза. То и гадать нечего. Он — труп.

Озноб пронесся по телу Ули так же стремительно, как машины за спиной.

— Мужчина в плаще, — чуть слышно проговорила она. — Я запомнила поднятый воротник, а когда открыла глаза, он шел мимо меня…

— А, точно. Седой такой. Ничего интересного. Метастазы в горле. Максимум два месяца, но рак — не наш случай.

— Зачем ты так…

Во рту пересохло, а кривая ухмылка Рэма вызывала тошноту. Уле больше не хотелось стоять тут с ним и вообще его видеть. Она вспомнила поседевшие до времени волосы, сгорбленную спину, этот воротник, натянутый до ушей, чтобы укрыть, защитить шею. Ульяне стало совсем уж паршиво, но Рэм крепко держал ее.

— Нужно привыкать, — проговорил он. — Я же объяснял тебе: они все — мертвецы. Все мы — мертвецы. Сопереживать каждому… Это как давать имена рыбкам — не успеваешь привязаться, а их уже сливают в раковину.

— Тогда зачем это все вообще? — Уля зло дернулась. — Зачем жить, если все равно умрешь? Зачем эта игра дурацкая…

— У каждого свои причины. — Рэм чуть наклонил голову, провожая взглядом огненно-красную машину. — О твоих я не спрашиваю. Должно же оставаться что-то личное, правда? — сказал он и глупо подмигнул Уле, став на мгновение неотличимым от Гуса.

— Выходит, чужая смерть не нарушает твой кодекс личного пространства, а причины жить для тебя слишком сокровенны?

— Поверь, в смерти того человека нет ничего интимного. Он будет блевать от боли, а потом врач вколет ему наркоту. И все закончится. — Рэм улыбался, но глаза оставались ледяными. — А вот почему ты, сочувствующая всем живым, приняла условия Гуса и собираешься играть на чужой смерти? — Уля было открыла рот, чтобы возмутиться, но Рэм лишь поморщился. — Без обид, но мне плевать.

Все, чего хотелось Ульяне — вырваться из цепких пальцев и убраться прочь от узкого тротуара, несущихся по дороге машин. Рэм, как всегда, оказался прав: причина, по которой она согласилась на жуткую игру старика, стоила неприятных решений, которые она уже приняла, и всех поступков, которые еще предстояли. Освободиться от метки полыни, стать нормальной и забыть эту серую Москву, коммуналки, одиночество, страх и некрасивого парня, который стоял напротив и не ждал ее ответа.

— Ты хотел чему-то меня научить? Так учи, — сказала она, не заботясь, насколько враждебно прозвучит голос.

Рэм довольно кивнул.

— Мне нравится, когда ты злишься. Злость всегда лучше страха. Там, где страх заставляет забиться в угол и скулить, злоба подстегивает идти вперед. Ты злишься на меня? Значит, сейчас у тебя больше шансов справиться и научиться.

— Если так, то ты неплохой учитель, поводов тебя ненавидеть все больше, — едко процедила Уля.

Рэм не ответил. Одним движением он развернул Улю лицом к дороге. Движение автомобилей — постоянное, громкое, пахнущее выхлопным газом — странно успокаивало. Спиной Уля прижималась к груди Рэма, чувствуя, как та поднимается и опадает в такт дыханию. Не отдавая себе отчета, Уля подстроилась под чужой ритм, начав вдыхать воздух так же глубоко, чуть задерживать его в себе и выдыхать медленно и плавно.

— Молодец, — шепнул Рэм. — Дыши. Чувствуешь, что полынь всегда рядом?

Горечь, почти неощутимая до, словно поджидала. Теперь к привычным запахам города, дороги, прогорклого масла из ближайшего ларька с шаурмой и теплого, живого тела Рэма примешивался едва уловимый, но знакомый запах полыни. Уля шумно вдохнула, задержала в себе эту терпкую травяную горечь, неспешно выдохнула.

— Хорошо. Этот урок усвоен. Остался еще один. Ты знаешь, как отыскать тех, кто умрет совсем скоро. Ты знаешь, что полынь всегда рядом. Нужно разобраться, как увидеть именно ту смерть, которая тебе нужна.

— И это возможно? Управлять видениями?

— Да, вполне. Конечно, ты продолжишь видеть и то, чего тебе не хочется. Но вызвать образ в нужных тебе глазах станет возможным. Немало, правда?

Ульяна кивнула, чувствуя, как макушкой упирается Рэму в висок, а тот крутит головой в поисках чего-то.

— И я так думаю, — задумчиво протянул он. — Но полынь приходит к тебе, только когда ты испугана, это мы уже выяснили. Значит, чтобы понять, тебе нужно испугаться.

— Я и так постоянно боюсь, — хмыкнула Уля, но отстраненный голос Рэма ее насторожил.

— Это-то понятно. Но нам нужен другой страх. Как закрыть глаза на станции, понимаешь? Такой, чтобы стал еще одной тьмой, — сказал Рэм и сделал пару шагов в сторону, уводя за собой Улю — та послушно перебирала ногами.

— И что? Выпрыгнешь из-за угла? Костюм клоуна натянешь? — Голос дрожал, но Уля продолжала делать вид, что это все простая болтовня.

— С клоуном вариант неплохой, но у меня другая идейка. — Рэм сжал Улины плечи и принялся чуть раскачивать ее из стороны в сторону. — Сейчас ты закроешь глаза, это уже не так страшно, правда? Мимо будут пролетать тени, фигуры, люди. Среди них обязательно найдется тот, кто скоро погибнет. Смертей много, но гибель всегда берет верх числом. Люди любят убивать друг друга. И себя самих. И вот когда ты увидишь того самого — четкого, зримого мертвеца… Только тогда, слышишь? Только тогда ты откроешь глаза и посмотришь на него. Ты, меченая, сама отметишь его выбором. И полынь придет. Должна прийти.

— А если нет?

— Не будет никаких «если»: мы тебя как следует напугаем, и все получится. — Рэм деловито огляделся.

— Что значит «напугаем»?

— Закрывай глаза и доверься мне, — прошептал он. — Но ты должна пообещать, что сделаешь так, как я скажу. Без слов, без споров. Иначе ничего не выйдет, и я уйду. Будешь разбираться сама. И не разберешься. Поняла?

— Да.

— Ты согласна сделать так, как я скажу?

Разве был у нее выбор? Уйти домой и снова оказаться в четырех стенах, наедине с перекрытым краном. Все казалось предрешенным давным-давно. На другой улице этого города, куда менее шумной, куда менее серой. На улице красной сандальки. Уля шумно вобрала в себя полынный воздух и закрыла глаза.

— Молодец. — Рэм на мгновение притянул ее к себе, горячо дыша в щеку, а потом одним движением вытолкнул на проезжую часть. — Иди, вдыхай, смотри в темноту, ищи мертвеца.

Мимо, у самого лица, пронеслась машина, звонкий сигнал клаксона оглушил Улю. Если бы она оступилась, то попала бы прямиком под колеса. Взмахнув руками, чтобы не потерять равновесие, Уля попятилась назад, но ее встретил увесистый тычок в спину.

— Нет, возвращаться нельзя! — прошипел Рэм. — Ничего не получится, если ты сейчас спасуешь. Иди!

— Меня собьют!

— А если вернешься, проиграешь Гусу, поняла? Лучше пусть собьют… — Рэм замолчал, подыскивая слова. — Послушай меня. — Он оказался рядом. — У тебя есть один шанс разобраться, что к чему. Иначе… Я не шучу. Ты пожалеешь, что тебя не сбила чертова иномарка.

— Не черти. — Слова сами соскочили с губ, и Уля почувствовала, как неожиданно ласково Рэм проводит ладонью по ее спине.

— Иди. Я буду ждать тебя здесь. Только не открывай глаза.

В этот раз она шагнула сама. Подождала, когда очередная машина проедет мимо, и вышла на асфальт, позволяя тьме окутать себя с ног до головы. Темнота дышала перед глазами, податливая и совсем не страшная. Первый оглушительный вдох полыни заставил Улю согнуться пополам, но не сбил с пути. Она медленно выпрямилась. Теперь ее окружал рассеянный сумрак, и лишь фигуры будущих мертвецов проносились мимо, разрезая его своими очертаниями.

Где-то далеко шумели сигналы, водители били по тормозам, но Ульяна этого не слышала. Мир был бесшумен и вязок. Неотчетливые тени пассажиров тяжелых машин летели мимо нее, но ни в одном Уля не могла разглядеть скорой гибели. Она аккуратно пропускала мимо себя их сумрачные тела, держа на краю сознания, что она — настоящая — сейчас лавирует в плотном потоке и с минуты на минуту ее может положить лицом в асфальт прибывший по вызову полицейский. Как работает в этом новом, изнаночном измерении время, Уля не знала, потому мешкать было нельзя. Да и полынной горечи, которую она хватила ртом на первом круге, уже не хватало.

Уля дернулась вперед и в соседнем ряду заметила очертания еще одной машины — та приближалась: неспешно — здесь, но неотвратимо — там, в мире реального тела из мяса, костей и смерти. В одно мгновение Уля разглядела лицо водителя — состоявшее из темных лоскутков, оно все равно было зримым. Подбородок, чуть раздвоенный книзу, высокий лоб, округленные в страхе глаза. Это был он. Почти мертвец, приговоренный к гибели. Ошибка исключалась. Уля просто знала это, как в толпе узнаёшь приятеля со спины — особым узнаванием, даже не видя его целый год.

Уля распахнула глаза и с наслаждением вдохнула загазованный воздух. Ей казалось, что автомобиль должен быть еще далеко и ей хватит времени взглянуть в глаза водителю, прежде чем тот ударит по газам. Но в расчетах между двумя пространствами вышла накладка. Когда Уля позволила себе оглядеться, серебристый бампер уже налетел на нее и сбил с ног. Водитель успел затормозить и выскочил наружу раньше, чем поднялась Ульяна.

— Ты рехнулась? Идиотка! — заорал он. На высоком лбу вздулась вена. — Я тебе сигналил, ты обдолбанная, что ли?

Уля медленно перевела взгляд со сбитых ладоней на мужчину. Бешеные глаза с прожилками лопнувших сосудов разве что не извергали огонь. Было достаточно одного взгляда, чтобы крики утихли, резкие движения замерли, а зрачки, сузившиеся от ярости, заслонили для Ульяны весь мир.

Она увидела красивую ванную комнату. Синий кафель, подобранные в тон полотенца, большое зеркало, запотевшее от пара. Вот голубая шторка отодвинулась в сторону, и мужчина — поджарый, достаточно молодой, чтобы быть привлекательным, — переступил бортик ванны и встал босой ногой на пушистый коврик. Он еще переносил вторую ногу, когда потянулся вытереть зеркало. Бархатистая ткань поехала по мокрой плитке, мужчина взмахнул рукой, оставляя на запотевшем стекле смазанный отпечаток ладони, и рухнул назад. Его голова ударилась о бортик, рисуя на нем алый подтек, и медленно сползла вниз. Округлившиеся от неожиданности глаза почти мгновенно начали стекленеть.

Изломанная фигура, скорченная в ванной, нелепая нагота красивого тела и этот отпечаток ладони в зеркале заставили Улю сдавленно всхлипнуть. Она успела забыть, как это — быть в моменте чужой гибели. Если долго говорить о смерти, то само слово обесценивается, теряет смысл и устрашающий вес конечности. Но потерять цену может только слово, сам же процесс цены не имеет. Смерть выше человеческого отношения к ней. Она просто есть.

Мир уже плыл перед Улиными глазами, готовясь вернуть ее в реальность, когда она бросила последний взгляд в зеркало. Никогда еще Уля не натыкалась на отражение в чужих смертях. На мгновение ей стало любопытно: а увидит ли она хоть что-нибудь в запотевшей глади стекла? Чтобы взглянуть туда, оказалось достаточно слегка наклонить голову. Но следующий миг перед тем, как она исчезла из ванной, растянулся на целую жизнь, бесконечную и высасывающую рассудок.

В зеркале не было комнаты с синим кафелем. В глубь уходило бескрайнее седое поле: высокая трава тянулась до самого горизонта. Знакомая горечь, вмиг ставшая невыносимой, не давала повода усомниться в том, что именно росло по ту сторону зеркальной глади. Низкое небо опадало на травяные макушки. Густой туман лоскутами оседал на земле.

Это было жутко. Действительно жутко, необъяснимо и томительно предчувствием беды. Но Уля сумела бы это пережить. Точно сумела бы, как одиночество, голод и страх. Еще секунда — и она бы открыла глаза. Но когда сквозь кафель несуществующей ванной начал проступать серый проезд, в самой гуще травы мелькнула полосатая кепочка. Та самая Никиткина кепочка, слетевшая с его головы, упавшая на асфальт и забытая там в суете бригады скорой помощи. Детский смех эхом разнесся по полынному полю. Уля закричала в ответ и упала ничком прямо к ногам пока еще живого водителя.