В конце моей дороги стояла незнакомая машина.

Я высунулся из окна, чтобы осмотреться, но, увидев машину, замер. Меня окружали звуки и запахи лондонского утра: свежий воздух, в котором еще чувствовался холод уходящей зимы, сырость после ночного дождя, пение птиц, доносившееся с крыш и деревьев. Небо затянули бледно-серые облака, предвещая новые ливни. Все было нормально… за исключением машины.

Весна в этом году пришла рано, и вишневое дерево за моим окном цвело достаточно долго, чтобы его цветы из белых превратились в розовые и начали опадать. Сквозь лепестки виднелась машина, припаркованная в конце Фоксден-роуд под углом, с которого хорошо просматривалась моя входная дверь. Она была обтекаемой и зловещей, блестяще-черной, с тонированными стеклами, и выглядела как минивэн. На нашей улице ни у кого нет минивэна, особенно с тонированными стеклами.

У моих ног раздалось громкое "Мраоооу".

Я посмотрел вниз и увидел полосатого серо-черного кота, наблюдающего за мной желто-зелеными глазами. "О, хорошо, Хоббс", - сказал я ему и отодвинулся. Хоббс вскочил на подоконник, потерся головой о мое плечо, пока я не почесал его, а затем спрыгнул вниз, на выступ, который шел вдоль фасада здания. Я бросил последний косой взгляд на машину, затем отошел и закрыл окно.

***

Я почистил зубы, оделся, позавтракал и все время думал о той машине.

Почти три года назад, на следующий день после исчезновения отца, на нашей дороге появился белый "Форд". Я мог бы и не заметить его, но пара фраз, сказанных отцом в том наспех нацарапанном письме, вызвала у меня подозрения, и, как только я стал обращать внимание, то заметил тот же "Форд" с тем же номерным знаком в других местах. Рядом с моим боксерским залом, рядом с моей работой… повсюду.

Это продолжалось больше года. Я переживал за отца, пытался справиться с работой и арендой, и все это время продолжал видеть эту машину. Даже после того, как меня выселили и мне пришлось переехать к тете, в Тоттенхэм, я все еще видел ее. Со временем я начал ненавидеть эту машину - она стала символом всего, что пошло не так, и только предупреждение отца удерживало меня от того, чтобы выйти и сразиться с тем, кто был внутри. Иногда она исчезала на несколько дней, но всегда возвращалась.

Но со временем промежутки становились все длиннее и длиннее, и в конце концов она не вернулась совсем. Когда я переехал от своей тети сюда, на Фоксден-роуд, первое, что я сделал, это записал описание и номерной знак каждой машины на улице, а затем в течение следующих двух недель проверял, кто в них садился. Но каждая машина на дороге принадлежала кому-то, кто здесь жил, и в конце концов я смирился с тем, что, кто бы это ни был, его больше нет. Это было полгода назад, и с тех пор ничто не заставляло меня думать, что они вернутся.

До сих пор.

***

Я наполнил миску Хоббса водой, а затем настало время идти на работу. Я застегнул флисовую куртку и вышел на улицу, закрыв за собой дверь. Черный минивэн все еще стоял на месте. Я пошел по дороге, не оглядываясь, потом свернул за угол.

Оказавшись вне зоны видимости минивэна, я остановился. Его размытое отражение виднелось в окнах первого этажа нашей улицы и мне пришло в голову подождать, не начнет ли он двигаться.

Прошла минута, потом две. Отражение не двигалось.

Если они следили за мной, то уже должны были уехать.

Возможно, я был излишне подозрителен. В конце концов, люди двухлетней давности всегда пользовались одной и той же машиной, и это была не та. Ничего не оставалось, как повернуться и направиться к станции. Я все время оглядывался через плечо, пока шел по улице Плейстоу, высматривая черный силуэт минивэна в оживленном потоке машин на шоссе А, но его нигде не было видно.

***

Меня зовут Стивен Оуквуд, мне двадцать лет. Меня воспитывал отец, я рос и ходил в школу здесь, в Плейстоу, и, если не считать одного большого секрета, о котором я расскажу позже, раньше у меня была вполне нормальная жизнь. Все изменилось за несколько месяцев до моего восемнадцатилетия, когда исчез мой отец.

Следующие несколько лет были трудными. Жить одному в Лондоне тяжело, если у тебя нет больших возможностей, а у меня их не было. Сначала я планировал ждать, пока отец вернется, и, возможно, даже отправиться на его поиски, но быстро обнаружил, что зарабатывание денег на жизнь настолько поглощает меня, что не оставляет времени ни на что другое. Первый год или около того мне удалось устроиться на работу к старому другу отца, который держал бар, но, когда бар закрылся, мои деньги закончились. Меня выселили, и мне пришлось переехать к тете.

Жизнь с тетей и дядей позволила мне встать на ноги, но с самого начала было ясно, что существует определенный предел того, как надолго они готовы меня приютить. Я не мог позволить себе квартиру, но вполне мог позволить себе комнату в Плейстоу, если бы работал полный рабочий день. Итак, после работы в колл-центре (плохо) и работы в другом баре (еще хуже), прошлой зимой я устроился в агентство по временному найму офисных работников на государственную службу. Вот почему в то утро я свернул с Окружной дороги на набережную и направился вдоль Темзы на юг, к Министерству обороны.

Когда я говорю, что работаю в Министерстве обороны, моя работа кажется более захватывающей, чем она есть на самом деле. На самом деле я временно исполняю обязанности помощника по административным вопросам в отделе документации Министерства обороны, и моя работа в основном заключается в том, чтобы доставать документы из подвала. Одну стену Архивного отдела занимает машина под названием "Лектривер" - своего рода гигантский вертикальный конвейер, поднимающий полки с папками с нижнего этажа. Подвал огромен, это холодная темная пещера с бесконечными рядами металлических полок, на которых хранятся тысячи и тысячи файлов. Каждый день приходят приказы о замене файлов, и тогда кто-то должен спуститься вниз, положить новые файлы и убрать старые. Этот кто-то - я. Теоретически, эту должность должен занимать постоянный сотрудник, но поскольку должность администратора в Архивном отделе - наименее желанная должность во всем Министерстве обороны, никто не хочет браться за эту работу, поэтому вместо этого нанимают временных сотрудников. За это мне платят 10,70 фунтов стерлингов в час.

В последнее время я стал проводить в подвале немного меньше времени из-за Памелы. Памела занимает должность старшего исполнительного офицера - это средний ранг гражданской службы, который ставит ее гораздо выше всех в Архивном отделе. Ей около сорока, она одевается в аккуратные деловые костюмы, а в последние неделю или две, кажется, заинтересовалась мной.

Сегодня Памела нашла меня после обеда и поручила заняться сортировкой заявок. Это была долгая работа, и когда я закончил, было уже почти четыре часа. После этого, Памела, вместо того чтобы отослать меня обратно к записям, постучала по бумагам на своем столе, чтобы привести их в порядок, положила их рядом с клавиатурой и развернула свое вращающееся кресло лицом ко мне. "Ты начал работать здесь в декабре?"

Памела окинула меня оценивающим взглядом, который заставил насторожиться. Я кивнул.

"Ты говорил, что подумываешь о поступлении в университет", - сказала Памела. "Правда?"

"Нет", - признался я.

"Почему нет?"

Я не ответил.

"Не хорошо просто игнорировать такие вещи. Ты пропустил крайний срок подачи заявок в UCAS, но все еще можешь попасть в Clearing".

"Хорошо".

"Не говори просто "хорошо", - отчитала меня Памела. "Эта должность в архиве не будет вечно оставаться вакантной. Если ты пройдешь трехлетний курс и подашь заявление повторно, то сможешь занять эту же должность на постоянной основе".

Я попытался придумать, что на это ответить, но Памела уже вернулась к своему компьютеру. "На сегодня все. В пятницу у меня найдется для тебя другая работа".

***

Я поехал домой по Окружной линии.

Пока я стоял в покачивающемся поезде, в моей голове крутился разговор с Памелой. Это был второй раз, когда она предложила мне постоянную работу, и во второй раз я уклонился от ответа. Часть меня хотела быть честной и сказать Памеле, что я не хочу работать в Архиве. Но если бы я сказал это, Памела либо уволила бы меня, либо спросила: "Так что же ты собираешься делать вместо этого?", а единственным ответом, который у меня был на этот вопрос, был тот, который я не мог ей сказать.

Самое печальное, что по меркам моей другой работы, государственная служба была даже не такой уж плохой. Пока я жил у тети, я работал в колл-центре, где проводил по восемь часов в день, продавая продления автомобильных страховок. Знаете, когда вы звоните в компанию, чтобы отказаться от услуг, вас соединяют с кем-то, кто пытается убедить вас не делать этого? Да, это был я. Я говорю "убедить", но на самом деле все, что вы делаете, - это следуете сценарию, и если вы никогда не работали на такой работе, вы ни за что не поймете, насколько это невыносимо скучно. Вы берете телефонную трубку и произносите свои реплики, затем кладете трубку обратно, и вы делаете это снова и снова, каждый божий день. По сравнению с этим, работа в архиве была простой. По крайней мере, папки с ящиками не кричат на тебя за то, что ты оставил их в режиме ожидания.

Но хотя государственная служба была не так уж плоха, она также не была и хорошей. Часы работы были стабильными, зарплаты хватало на жизнь, но она была бессмысленной и скучной, и я каждый день считал часы до возвращения домой.

В поезде я уставился на рекламу. Между плакатами витаминных добавок ("Устали чувствовать себя усталыми?") и кредитных компаний ("Узнайте свой кредитный рейтинг сегодня!") был плакат, посвященный лондонскому университету. "ЗАНИМАЙТЕСЬ ЛЮБИМЫМ ДЕЛОМ", - было написано большими белыми буквами над фотографией трех студентов разных национальностей, которые с блаженным выражением лица смотрели на горизонт. В правом нижнем углу объявления мелким шрифтом было написано "Финансирование".

Я сошел в Плейстоу и пошел в паб.

***

Выбранное мной место называется "Адмирал Нельсон", и это заведение в стиле "старик и его собака". Это квадратное здание недалеко от Плейстоу-роуд, с окнами на трех стенах, из которых пробивается рассеянный свет в просторную комнату с выцветшим ковром и разбросанными столами и стульями. Люди, которые приходят, - это смесь старого Ист-Энда, нового поколения, выросшего здесь, горстки восточноевропейцев и, да, старика с большим неряшливым эрдельтерьером, который лежит у его ног и поводит ушами на тех, кто подходит к бару.

Мы с друзьями встречаемся в "Нельсоне" с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы притворяться взрослыми, и теперь ходим туда каждую среду, а иногда и в пятницу или субботу, иногда чтобы поиграть в игры, но обычно просто поговорить. За прошедшие годы наша группа изменилась, к ней присоединились новые люди, а другие ушли, но ядро осталось практически прежним. Это Колин, умный и практичный, который всегда лучше всех учился в школе; Феликс, высокий, с всклокоченной бородкой и циничной жилкой; Киран, толстый, щедрый и жизнерадостный; и Габриэль, который младше нас на несколько месяцев и который, кажется, постоянно переживает какой-то личный кризис. Мы познакомились в средней школе и выросли вместе. Иногда приходят подружки Киран или Колина, но сегодня были только мы.

"А-а-а", - сказал Габриэль, по крайней мере, в пятый раз. "Я не знаю, что делать".

"Брось ее", - ответил Колин.

"Я не могу просто бросить ее".

"Брось ее и скажи, что она шлюха", - предложил Феликс.

"Я не могу этого сделать!"

"Ну, если ты слишком труслив, чтобы бросить ее самому", - предложил Колин, - "сказать ей, что она шлюха, - это сделать то же самое".

"Да ладно вам, ребята", - простонал Габриэль. "Я серьезно".

У Габриэля всегда какие-то проблемы; когда мы были младше, это были либо школа, либо родители, либо девушки, но сейчас это всегда девушки. Все его отношения, кроме одних, были ужасными катастрофами, и к этому моменту, я думаю, все мы решили, что у него просто какой-то талант к этому. Это всегда происходит одинаково: когда отношения начинаются, он взволнован, через несколько недель он выглядит напряженным, а потом однажды я захожу в "Нельсон" и застаю его объясняющим Кирану, что девушка пыталась зарезать его, поджечь его дом или что-то в этом роде.

"Это не та ли самая, которая бросила тебя две недели назад?"- спросил я.

"Она ждала меня перед домом в пятницу вечером", - объяснил Габриэль.

"И что?"

"Ну, ты знаешь. Если девушка ждет тебя у твоего дома, значит..."

Я ждал, пока Габриэль закончит.

"Ты знаешь", - сказал Габриэль.

"Я не знаю".

"Это значит, что она хочет обжиматься с ним", - сказал Феликс.

"Нет, не значит", - сказал я.

"Отчасти да", - вклинился Киран.

"Ой, да ладно", - возразил я. "Ты хочешь сказать, что любая случайная девушка, которую ты встретишь возле своего дома..."

"После наступления темноты в пятницу вечером", - добавил Феликс.

"Какое это имеет значение?"

"Это имеет значение", - кивнул Киран.

"Ладно, ладно", - сказал Феликс. "Есть простой способ уладить это, хорошо?" Он повернулся к Габриэлю. "Так ты в конце концов обжимался с ней или нет?"

Габриэль выглядел смущенным. "Ну..."

"Видишь?"- самодовольно сказал Феликс.

"Только потому, что она стоит на улице..." - раздраженно начал я.

"Я думаю, Феликс хочет сказать, - перебил Колин, - что здесь есть определенный контекст. Она не какая-то случайная девушка на улице".

"И ты должен сделать шаг", - добавил Габриэль. "Или она решит, что ты слабак".

"Что?"- спросил Феликс, ухмыляясь мне. "Ты думал, она пришла просто поболтать?"

Я закатил глаза.

Феликс попытался взъерошить мне волосы, но я увернулся. "Он такой милый", - фыркнул Феликс остальным сидящим за столом.

"Да отвали ты".

"Значит, я не должен был впускать ее, да?"- спросил Габриэль.

"Я знаю, почему ты ее впустил", - хмыкнул Колин.

"Так что же мне делать?"

Спор шел то в одну, то в другую сторону, разделяясь примерно пополам между тем, чтобы дать Габриэлю серьезный совет, и тем, чтобы посмеяться над ним. Нам всем нравится Габриэль, но даже Киран, милый до невозможности, уже давно понял, что причина проблем Габриэля - сам Габриэль. И все же, он наш друг.

Через некоторое время группа разделилась: Феликс, Киран и Габриэль продолжили спор, а мы с Колином откинулись на спинку скамьи.. В пабе стало появляться все больше людей, хотя до полного заполнения было еще далеко. Я все еще был на второй пинте - я могу позволить себе ходить в паб, но только до тех пор, пока не пью много.

"С тобой все в порядке?"- спросил Колин. "Ты какой-то молчаливый".

"Проблемы на работе", - вздохнув, ответил я.

"Твой босс?"

"Босс моего босса".

"Я думал, ты ей нравишься".

"Нравлюсь", - признал я. "В этом-то и проблема. Она хочет, чтобы я пошел в университет и поступил на государственную службу на полный рабочий день".

"Я имею в виду, - сказал Колин. "Ты мог бы".

"Да", - кивнул я и замолчал.

Из всей нашей группы Колин - единственный, с кем я ближе всего общаюсь. Его отец родом из Гонконга — когда в 1997 году к власти пришли китайцы, он понял, куда дует ветер, и уехал пораньше, оказавшись здесь, в Лондоне, где женился на англичанке. У них были некоторые проблемы, и мама Колина на пару лет съехала - в итоге они все уладили, но Колину пришлось нелегко, и какое-то время он был постоянным гостем в нашем доме. Мы сблизились и так и остались друзьями.

Но сейчас именно Колин устроил свою жизнь, а мне приходится нелегко. Колин учится на третьем курсе Имперского колледжа, живет в общежитии колледжа в Уайтчепеле. Феликс пропустил год и тоже должен быть в университете, хотя, насколько я могу судить, он в основном проводит время, пытаясь подцепить китайских девушек на приложениях для знакомств. Киран на полпути к стажировке на электрика. А Габриэль... ну, он Габриэль. Все мы взрослеем и находим свой путь.

Кроме меня. С некоторых пор мне кажется, что я дрейфую, оставшись позади. Колин знает об этом, и именно это было скрыто за его словами. Но он не настаивал, а я молчал. Мы просидели еще минут десять, прежде чем я допил свой напиток и отправился домой.

***

Я открыл входную дверь под шум разговоров и рев телевизора. Шум доносился из спальни на первом этаже, которая когда-то была гостиной дома - Игнас и Матис, должно быть, смотрят футбол. Я прошел на крошечную общую кухню, взял немного еды и тарелку, а затем поднялся наверх.

Мой дом находится в конце улицы Фоксден-роуд, рядом со старой школой, переделанной под квартиры, и сдается по комнатам ямайским домовладельцем, который стремится впихнуть в квартиру как можно больше людей и выжать из нее как можно больше денег. Другие жильцы - группа литовцев, которые работают длинными сменами в местном гараже и продуктовом магазине. Поначалу у меня были проблемы с тем, чтобы найти с ними общий язык, но я неожиданно получил помощь, когда выяснилось, что в доме есть проблема с грызунами. Как только Хоббс понял, насколько это хорошие охотничьи угодья, он устроил настоящую резню, и в течение двух недель каждое утро и вечер за дверью находили дохлых мышей и крыс. Литовцы решили, что Хоббс замечательный, и с тех пор мы дружим.

Прямо сейчас Хоббс ждал меня на верхней площадке лестницы; он мяукал, пока я не открыл дверь своей спальни, а затем вбежал внутрь и направился к своей миске с едой. Я закрыл за нами дверь, насыпал Хоббсу еды и сел на кровать, чтобы поесть. В моей комнате не так много места, но и вещей у меня не так много. Кровать, шкаф, тумбочка, один стул, который обычно завален одеждой. Все старое и в плохом состоянии - потрескавшаяся мебель, облупившаяся краска, кривые плинтуса. Хотя один из плинтусов кривой не просто так.

Закончив, я отложил тарелку в сторону, затем присел в углу и привычным движением отодвинул плинтус, открыв пыльный закуток, в котором лежали выцветший конверт и маленькая деревянная коробка. Хоббс с интересом наблюдал, как я открываю коробку и достаю два крошечных сферических предмета, каждый не больше спичечной головки. Они были бы похожи на шарикоподшипники, если бы не их цвет - оба были светло-голубыми, оттенка очень бледной бирюзы. Один свободно лежал в коробке, а второй я приклеил к пластиковому кольцу. Выглядело это немного неловко, но зато работало.

Эти два маленьких шара назывались сиглами. Большинство людей подумали бы, что они похожи на игрушки. На самом деле они стоили, наверное, больше, чем все остальное в этой комнате вместе взятое.

Я надел кольцо на палец, сел на пол, скрестив ноги, и с легким вздохом закрыл глаза. Это была та часть дня, которую я ждал с нетерпением. Завтра мне придется вернуться к перемещению папок с документами по подвалу МО, но сейчас у меня было несколько драгоценных часов, которые я мог потратить на то, что меня действительно интересовало.

Друкрафт.

Первая дисциплина друкрафта - восприятие. Восприятие - это базовый навык, которому вы должны научиться, прежде чем сможете делать что-либо еще, что очень расстраивало меня в начале обучения, поскольку с самого начала у меня это получалось довольно плохо. Раньше, когда я пытался практиковаться, я делал это, концентрируясь, например, прислушиваясь к слишком высокому звуку или пытаясь увидеть что-то, находящееся слишком далеко. Но чем сильнее я старался, тем больше это ускользало от меня.

Мне потребовалось много времени, чтобы понять: дело не в том, чтобы стараться изо всех сил, а в том, чтобы избавиться от отвлекающих факторов. Вы должны очистить свой разум от всего, что его загромождает. От мелодии, которая крутится у вас в голове, от планов, которые вы строите на завтра. Разговоров, которые не дают покоя, как тот, с Памелой, который я до сих пор не забыл. Я закрывал их одно за другим, превращая в ничто, оставляя в своем сознании пустой круг, где все было тихо и безмятежно. Раньше это занимало у меня несколько минут, теперь я могу сделать это почти мгновенно.

В этот пустой круг ворвалось осознание. Это был не совсем звук или давление - скорее, присутствие, что-то, что вы наполовину осознавали, но не замечали. Сильнее всего ощущалась земля внизу, огромная и рассеянная, простирающаяся до горизонта, поднимающаяся и опускающаяся в соответствии с изгибами суши. Но это было очень далеко - гораздо легче было ощутить потоки внутри моей комнаты, следующие за линиями стен и мебели, кружащиеся в воздухе. И легче всего было ощутить потоки, проходящие через мое собственное тело.

Это присутствие, то, что я ощущал, называется эссенцией. Отец учил меня, что из нее состоит все, это своего рода универсальная энергия. Ее нельзя создать и нельзя уничтожить, но с помощью правильного искусства и правильных инструментов ее можно использовать.

Когда я впервые научился чувствовать эссенцию, она казалась мне большой неразличимой массой. Сейчас эссенция в воздухе ощущается иначе, чем в стенах или полу, и совершенно иначе, чем эссенция в Хоббсе. Эссенция, текущая через меня, была самой ясной из всех - это была моя личная эссенция, и для меня она была удобной, знакомой, как пара старых ботинок.

Но что делает личную эссенцию действительно особенной, так это то, что вы можете ею управлять.

Я сосредоточил свои мысли и направил узкий поток вниз по правой руке в сигл на пальце.

В маленькой комнате расцвел свет. Крошечный сигл засветился, как звезда, заливая стены и потолок бледно-голубым сиянием. Хоббс лениво наблюдал за происходящим с кровати, свет отражался в его прищуренных глазах.

Ченнелинг - вторая из дисциплин друкрафта. Ваша личная эссенция настроена на ваше тело и разум, и с практикой вы можете управлять ею так же, как своими мышцами. Когда она вливается в сигл, это странное, немного тревожное ощущение, как будто чувствуешь, как из вен вытекает твоя собственная кровь, и когда я только начинал, у меня был мучительный страх, что я использую слишком много и истеку кровью. Но по мере того как моя личная эссенция вытекала наружу, в меня вливалась эссенция из окружающего воздуха. Просачиваясь в мое тело, она настраивалась на меня, принимая резонанс моей личной эссенции, пока не стала неотличимой от той, которую я потерял. Внутренний поток и внешний поток, идеально сбалансированные.

Я увеличивал и уменьшал поток эссенции, приглушая свечение, пока оно не стало слишком слабым, чтобы его увидеть, а затем в мгновение ока довел его до максимальной яркости. Довести его до полной мощности было несложно - у сиглов есть максимальная емкость, которую они могут выдержать, и стоило мне превысить эту отметку, как все остальное просто переливалось через край, как вода в уже заполненную раковину. Но довести его до полной мощности, не выходя за пределы, было довольно сложно, и я некоторое время тренировался, пытаясь понять, как быстро я смогу переключать поток с полного на нулевой и снова на полный, не позволяя ему пропадать зря.

Я проделал еще несколько упражнений, чтобы успокоиться, направляя свою личную эссенцию в различные предметы и возвращая ее обратно, прежде чем она смогла перестроиться, и, наконец, направил ее в Хоббса, создав своего рода цепь, по которой моя эссенция перетекала бы в него, а его - обратно в меня. Хоббс смирился с этим неудобством, слегка чихнув - он определенно чувствует этот трюк, хотя, похоже, терпит. Затем настало время формирования.

Шейпинг - третья, последняя и самая трудная из дисциплин. Я занимаюсь друкрафтом с десяти лет, но сформировать сигл мне удалось только в девятнадцать. Это было полтора года назад, и созданный мной сигл покоился в коробке на моей кровати. Затем последовали двенадцать месяцев ожидания. Двенадцать медленных, терпеливых, разочаровывающих месяцев, пока в сентябре прошлого года я не создал сигл, который сейчас был у меня на пальце.

Я потянулся к окружающей меня эссенции, пытаясь собрать ее. Это было намного сложнее, чем активировать сигл: потоки в воздухе не были настроены на меня и не реагировали на мои мысли. Я должен был превратить свою личную эссенцию в своего рода вихрь, создавая потоки, которые втягивали бы свободную эссенцию, пока она не стала бы достаточно концентрированной, чтобы я мог использовать свою личную эссенцию для "раскрашивания" ее в нити, как если бы свободная эссенция была чернилами, а моя личная эссенция - кистью для каллиграфии. Даже со всей моей практикой это было похоже на попытку поймать дым, и мне потребовалось несколько минут терпеливой работы, прежде чем я смог сформировать ее в конструкт, который парил над моей ладонью, словно сплетенный узел невидимых линий.

Конструкт эссенции - это первый шаг к созданию сигла, как карандашный набросок перед картиной. Я уже, наверное, создал тысячи конструктов, но все еще испытываю некоторое удовлетворение от того, что делаю это хорошо — я прошел долгий путь с тех пор, как моему отцу приходилось обучать меня шаг за шагом. Если бы я хотел превратить этот конструкт в сигл, то следующим шагом было бы его сжатие, втягивание все большего количества эссенции, по мере того как конструкт становился все плотнее и плотнее, чтобы стать ядром сигла. Конечно, если бы я попробовал сделать это прямо сейчас, ничего бы не вышло. Когда вы формируете сигл по-настоящему, вы создаете материю из чистой энергии, а для этого требуется огромное количество эссенции. Единственное место, где ее можно найти, - это Колодец.

Этот конкретный конструкт был проектом, над которым я работал с января. Идея заключалась в том, что вместо того, чтобы создавать свет, этот сигл будет перенаправлять его, создавая поле, которое свет будет огибать. В результате должно получиться что-то вроде сферы невидимости - пока сигл активен, никто за пределами радиуса сферы не сможет ничего увидеть.

Или, по крайней мере, таков был план. По правде говоря, я понятия не имел, сработает ли это. К тому времени я уже довольно хорошо понимал, как создавать легкие сиглы, но это было нечто совершенно иное и гораздо более сложное. Поскольку я не мог на самом деле увидеть конструкт, мне приходилось работать на ощупь, что на практике означало отбрасывать его и воссоздавать с нуля снова и снова.

У меня было ощущение, что я иду по неверному пути. Отец говорил, что профессиональные шейперы могут делать сиглы довольно легко, так что, должно быть, я упустил какой-то трюк. Но, поскольку мне не у кого было поучиться, пришлось разбираться во всем этом на основе первых принципов, что означало массу догадок. Насколько я знал, если продолжить формировать этот сигл, это вообще ничего не даст.

Именно это произошло с моей первой попытки, три года назад. Я практиковался и практиковался, но, когда пришло время создавать сигл, я потерпел неудачу, и эссенция пропала зря. Я был близок к тому, чтобы расплакаться, но отец отнесся к этому со смехом. Он сказал мне, что все ошибаются в первый раз, что я справился лучше и подобрался ближе, чем многие. Это подбодрило меня, и я с головой окунулся в тренировки, решив в следующий раз сделать все правильно.

И вот, когда у меня наконец получилось, его рядом не было...

Я резко вынырнул из своих мыслей. В комнате было темно: пока я тренировался, солнце село. На улице последние лучи солнца гасли в небе. Хоббс встал, потянулся и направился к двери, выжидающе глядя на меня.

Я позволил конструкту распутаться, затем переоделся в свою спортивную одежду и спустился вниз, выскользнув наружу и закрыв дверь, когда Хоббс рысью побежал через улицу. Я огляделся в поисках каких-либо следов той утренней машины, но ее уже не было. Может, и правда ничего не происходит.

Если дойти до угла моей улицы и повернуть налево, то попадете в небольшой переулок. Слева - сады, жимолость и плющ, обвивающие заборы из деревянных реек, а справа - задние входы в магазины, выходящие окнами на Плейстоу-роуд. Гравий хрустел под ногами, когда я обходил мусорные баки; повсюду возвышались красные и серые черепичные крыши, силуэты телевизионных антенн и спутниковых тарелок вырисовывались на фоне темно-синего неба. Выше и правее виднелся многоквартирный дом, на металлических балконах которого хранились велосипеды. В окнах горел свет, но был холодный мартовский вечер, и никто не вышел на балкон, чтобы посмотреть, как я прохожу мимо.

Переулок заканчивался сараями. Я забрался на мусорный бак и подтянулся, рифленое железо скрипело под моими ногами, когда я шел по плоским крышам. Тучи и дождь ушли, и небо было чистым до самого горизонта, переходя из лазурного в серо-голубой цвет, который смешивался с сиянием города. Я дошел до конца сараев и спрыгнул на небольшое открытое пространство, отгороженное садовым забором и кирпичной стеной с дальней стороны. Когда-то здесь был твердый бетон, но одуванчики и райграс проросли сквозь него и раскололи его своими корнями, превратив его в буйную поросль. В одном углу росла дикая вишня, еще молодая, но уже с новыми листьями, тянущимися к небу.

Большинство людей, видевших мою комнату на Фоксден-роуд, подумали бы, что я остановился там, потому что она была дешевой. Они были бы правы наполовину, но только наполовину. Главной причиной, по которой я здесь жил, был этот Колодец.

Колодцы - это точки сбора, места, где собирается и скапливается эссенция, а эссенция здесь была настолько концентрированной, что я мог чувствовать ее, даже не пытаясь. Это действительно было похоже на колодец, на резервуар энергии, жизни и потенциала. Заманчиво было использовать эти резервы, превратить их в новый сигл, но я знал, что лучше. Три года назад, после того как я провалил свою первую попытку создать сигл, отец предупредил меня, что я должен использовать только полные колодцы; этот был слабым, и на его перезарядку уйдет целый год. Я проявил нетерпение и попытался использовать его раньше времени. Формирование не удалось, сигл не сформировался, и я потратил впустую пять месяцев заряда Колодца. Это был болезненный урок, но он запомнился.

Сейчас Колодец был заполнен примерно на четверть, и я знал по опыту, что быстрее всего он заряжается весной и летом. Примерно к сентябрю я смогу использовать его для создания сигла. А идей для сигла у меня было много. Например, сфера невидимости, которую я только что практиковался создавать. Или идея с эффектом тьмы. От базовой отправной точки - чего-то, генерирующего свет, - можно было разветвиться в дюжине разных направлений. Я все еще не очень хорошо понимал, что возможно, а что нет, но, возможно, есть способы обойти это. Со временем и практикой у меня должны быть все шансы воплотить одну из своих идей в жизнь к осени, а потом...

...и что потом?

Я вернулся на землю с потрясением. Да, я могу сделать еще один сигл. Возможно, я даже смогу сделать такой, который будет работать. Но что мне с ним делать? У меня было много идей для сиглов, но ни одна из них не помогла бы мне прокормиться или заплатить за квартиру. Или найти отца.

Я вспомнил разговоры с Памелой и Колином. Мои друзья поступили в университет и нашли работу, а я занимался… чем? Я практиковал друкрафт большую часть своей жизни, и что я мог за это получить?

Уже некоторое время я чувствовал себя так, словно меня разрывало между двумя мирами. В одном мире были мои друзья и работа, в другом - мой друкрафт, мои сиглы и этот Колодец. Я старался держаться в обоих, но это становилось все труднее и труднее. Может быть, мне стоит поступить так, как говорили мои учителя в школе и к чему меня сейчас подталкивали Памела и Колин. Получить диплом, начать работать над карьерой. Это будет трудно, придется влезть в долги, но я смогу это сделать.

Но если бы я пошел по этому пути, за это пришлось бы заплатить. Моя работа, мой друкрафт, все проблемы, связанные с одинокой жизнью, и то, что я проводил достаточно времени со своими друзьями, чтобы не сойти с ума, уже заставляли меня напрягаться. Если я добавлю к этому еще и высшее образование, что-то должно будет уйти, и я чувствовал, что знаю, что именно.

Казалось, что "правильный" выбор, которого хотел от меня мир, - это отказаться от своего друкрафта. Когда в школе нам давали советы по выбору профессии, я много слышал о том, что нужно следовать своей страсти, но чем старше я становился, тем больше мне казалось, что под этим скрывается другое послание, что-то более жесткое и холодное. В детстве тебе разрешают делать что-то для удовольствия, но чем больше ты взрослеешь, тем больше на тебя давят, заставляя тратить свое время на то, что принесет тебе успех, — на правильные оценки, на правильные курсы, на правильные действия в твоем резюме. Все для того, чтобы зарабатывать деньги, чтобы показать, что ты хороший сотрудник.

Друкрафт не приносил мне денег, и уж точно не делал меня лучшим сотрудником. Если бы карьера была тем, что меня волновало, я мог бы отказаться от него.

Но я не хотел. С тех пор как я впервые уговорил отца научить меня друкрафту, это был единственный большой секрет, которым я делился с ним, единственное, чем мы всегда занимались вместе. Когда он сказал мне, что у меня проявился талант, я с головой ушел в это дело, тренируясь каждый день после школы без перерыва. Я до сих пор помню его улыбку, когда у меня что-то получалось, и то, как светлело его лицо. Он так гордился мной.

В своем письме отец велел мне делать три вещи, и одна из них заключалась в том, чтобы продолжать практиковаться в друкрафте. Я сделал все, как он просил, но прошло уже почти три года. Я практиковался и ждал очень долго, и мне казалось, что меня оставили.

Я вздохнул и потянулся к забору, чтобы вернуться тем путем, которым пришел.

***

Я отправился на пробежку, свернув на север через Форест-Гейт. Раньше, когда я занимался боксом, то бегал каждый день. Теперь у меня не получается тренироваться должным образом - из-за своей работы и друкрафта я не могу себе этого позволить, - но я ненавижу чувствовать себя не в форме, поэтому стараюсь бегать, когда могу.

Пока бежал, я снова думал о том, как все это несправедливо. В детстве я мечтал обладать магическими способностями. Когда узнал, что друкрафт существует и что я могу им пользоваться, то был так рад. Вот только, сюрприз! Ты можешь творить магию, но единственное, для чего ее можно использовать, - это сделать фонарик.

Я знал, что это еще не все. Как я слышал, более мощные сиглы могут делать самые разные удивительные вещи - превращать тебя в невидимку, придавать тебе сверхчеловеческую силу, делать твое тело крепким, как сталь. Но для того чтобы создать эти сиглы, нужны были мощные колодцы и знания о том, как их использовать. А это означало, что сейчас мой большой магический талант был похож на то, что входит в стандартную комплектацию смартфона.

Я вышел через задворки и обогнул северную сторону Вест-Хэм парка. По ту сторону ограды высились каштановые деревья, на голых ветвях которых начинали прорастать первые бледно-зеленые побеги. Городская лиса, застигнутая врасплох при переходе дороги, махнула хвостом и исчезла между двумя машинами.

Мне всегда нравился ночной Лондон. Шум и суета дня стихают, и в тишине можно ощутить присутствие города. У него есть своя природа, что-то вроде собственной эссенции - древнего, многослойного и сложного сооружения, созданного человеком на поверхности тысячелетней земли. Поколение за поколением сменяют друг друга люди, а растения и животные старой Британии живут с ними бок о бок. Он аккуратный и хаотичный, древний и обширный, и это мой дом.

Я миновал Таннер-Пойнт и свернул на Леттсом-Уок - небольшой пешеходный переход, проходящий вдоль железнодорожных путей, соединяющих Плейстоу с Аптон-Парком. На протяжении нескольких сотен футов он идет прямо, как стрела, а в конце сворачивает за пределы видимости. Впереди белые краны и полуразрушенные башни стройплощадки Плейстоу упирались в ночное небо, красные точки поблескивали в темноте. С другой стороны стены послышался грохот приближающегося поезда.

Позади меня послышались мягкие шаги.

Я резко обернулся, внезапно насторожившись. Плейстоу - не самый опасный район, но и не совсем безопасный, и мне уже приходилось сталкиваться с грабителями...

Но грабителей не было. Или кого-то еще. Аллея тянулась вдаль, четко освещенная уличными фонарями. Пустая.

Нахмурившись, я огляделся.

Поезд метро прогрохотал по другую сторону стены, его шум эхом отдавался от домов. К тому времени как он проехал мимо и скрылся вдали, дребезжа и громыхая, звуки шагов давно стихли. Я снова двинулся в путь, оглядываясь на безмолвные здания.

В конце Леттсом-Уок есть пешеходный мост - клетка из металла и кирпича, соединяющая пешеходные дорожки по обе стороны от железнодорожных путей. Я поднялся по лестнице, размышляя, не был ли я сегодня слишком нервным. В полумиле к востоку в темноте блеснули красные задние фонари поезда, въехавшего в Аптон-парк. Провода над путями гудели и лязгали, все еще вибрируя от движения поезда. Я дошел до верхней ступеньки и повернулся, чтобы перейти дорогу.

В дальнем конце стояла девушка.

Я остановился, ощущая то же странное ощущение, что и утром. Ровная часть моста имеет длину сорок футов от края до края, и девушка стояла на верхней ступеньке, держась одной рукой за перила. Она не переходила, а просто стояла там.

Большинство фонарей на мосту перегорело, и лицо девушки оставалось в тени. Я не мог разобрать ее черты, но она выглядела молодо. Она никак не отреагировала на мой пристальный взгляд, и что-то в ее неподвижности вызвало во мне тревогу. Что происходит?

Я не шевелился. Она тоже.

Я встряхнулся и двинулся вперед, а вместе со мной двинулась и девушка. Когда мы приблизились, я увидел, что она молода, лет шестнадцати или около того, маленькая и легкая. У нее была светлая кожа и тонкие черты лица, голову покрывала меховая шапка, а сама облачена в элегантное длинное пальто с поясом. Но главное, что я заметил, - это то, что она наблюдала за мной с каким-то любопытным, ожидающим взглядом.

Я прошел мимо, не замедляя шага. Когда мы проходили мимо друг друга, я услышал, как она прошептала с иронией в голосе: "Лучше стань сильнее".

Я остановился как вкопанный. Обернувшись, увидел, что девушка все еще уходит. Она не оглянулась, и пока я смотрел ей вслед, дошла до другой стороны моста и скрылась за ступенями, по которым я только что поднялся. Ее шаги гулко отдавались, но их эхо затихало.

Я продолжал смотреть. Что она имела в виду…?

К черту все это. Я побежал за ней.

Я добежал до конца моста и остановился. Девушки на лестнице не было. Я пробежался еще немного вниз и перегнулся через перила. Отсюда, с середины лестницы, мне открывался вид на Леттсом-Уок на протяжении более ста футов в обоих направлениях.

Пусто.

Я уставился вниз на голый бетон. Куда она ушла?

На другой стороне улицы стояли дома и машины, а также несколько живых изгородей, достаточно высоких, чтобы спрятать молодую девушку. Но она пропала из виду меньше чем на десять секунд. Она не могла двигаться так быстро.

Возможно ли это?

Я продолжал оглядываться по сторонам, но ничего не двигалось. Наконец, отступив, пересек мост в третий раз и спустился по ступенькам на противоположной стороне. Дальше дорога вела к Плейстоу-роуд и к дому. Остаток обратного пути я продолжал оглядываться через плечо, но больше ничего не увидел.