Близнецы в ночных рубашках, позабыв, что нужно таиться, ворвались в кухню. Сицкий совершенно смешался. Детей он, кажется, не понимал и опасался.

— Так! — У Таньки включился режим учительницы, даже голос поменялся совершенно. — Во-первых, почему вы не спите⁈

Близнецы втянули головы в плечи, осознав, что где-то прокололись.

— Во-вторых, вы что, подслушивали взрослые разговоры⁈

Попятились к выходу из кухни.

— Не двигаться! Я не разрешала вам уходить. В-третьих, раз уж решили заявиться в кухню, то почему в таком затрапезном виде? И, самое страшное, в-четвёртых. Здесь сидит незнакомый человек. Разве вы не должны были хотя бы поздороваться?

— Здравствуйте, — пролепетал Валера.

Саша молча исполнила реверанс.

Танька, совершенно не удовлетворённая этим представлением, покачала головой.

— Иногда мне кажется, что вашим воспитанием не занимался никто и никогда. Что ж, действительно, я была преступно молода, когда стала матерью. Было наивным надеяться, что у меня что-то получится.

И тут близнецы решили окончательно помножить на нуль всю свою аристократическую подготовку и превратились в самых обыкновенных пятилетних детей. Они заревели и бросились обнимать маму. Я воспользовался этим моментом, чтобы убрать ножи. Фантазировать было, безусловно, приятно, однако всё же непедагогично.

Танька с кислой миной обняла своё потомство. Посмотрела на меня. Я пожал плечами — мол, это ж дети, чего ты хочешь. Детям положено вести себя по-детски, даже если они читают Гомера в оригинале.

Как только рыдания стали затихать, я посчитал необходимым поучаствовать в воспитательном процессе.

— Чада мои возлюбленные. Меня начинает настораживать ваш полуночный образ жизни. Я надеялся, что до этого периода у нас ещё есть… ну, не знаю, лет восемь-девять. Какой подросток не предпочитает ночь дню… И какой взрослый не отдаст почку за то, чтобы лечь спать в девять вечера, а проснуться с рассветом и наблюдать с балкона с чашкой кофе, как небо постепенно меняет оттенки, а улицы заполняются людьми… Впрочем, это я всё о личном, малодушно, каюсь. Вы почему не спите?

— Не спится, — взял на себя роль капитана Очевидность Валера. — Сначала что-то в углу шуршало…

— Это Пафнутий, — сказала Танька. — Я его прислала за вами следить, чтобы не убежали.

— … а-а-а… А потом в дверь постучали. И снова постучали! Мы спустились посмотреть, кто пришёл. А он сказал, что папа локти кусать умеет.

— Разумеется, умею, — вздохнул я. — Ничего тут сложно нет. И, раз уж вы мои дети, вам, полагаю, это умение тоже должно было передаться.

— Как⁈

— Покажи!

— Научи⁈

Всё-таки люблю детей. На лошадях они ездят лучше меня, языков знают больше, на музыкальных инструментах играют лучше, танцуют — несоизмеримо прекраснее. Но всё это меркнет и бледнеет в сравнении с невероятной способностью кусать локти.

— Ладно, давай лапку. — Я присел на корточки и взял за руку Сашу, у которой от нетерпения глаза полыхали, что твои лазерные указки. — Смотри, всё просто.

И я осторожно укусил её за локоть.

— Видишь? Тренируйся каждый день по два часа, и через тридцать лет достигнешь совершенства.

— Папа! Ну так не честно же! Фр!

Сашка возмутилась до такой степени, что даже покраснела, а Валера согнулся пополам от хохота. Ему по-братски было приятно, когда сестра лапсердачилась.

И тут поднялся тот, о ком мы уж было позабыли вовсе. Господин Сицкий. Взгляд его метал молнии.

— Я полагаю, вы обо мне позабыли вовсе! — громыхнул он. — Хорошенькое гостеприимство, ничего не скажешь!

— Гости, Невелим Диаконович, ходят в приличное время и по приглашению, — сказал я, встав. — А среди ночи вторгаться — это уже за пределами приличий. Так что вы уж определитесь: либо вы за этикет, либо против. А обращаться к нему только тогда, когда вам это удобно — недостойно аристократа.

Кому я вообще всё это высказываю… Сицкому — как об стену горох. Человек слышит себя и только себя, весь остальной мир для него в лучшем случае генерирует белый шум.

— Вы должны скрежетать зубами от злости! — заорал он, тряся кулаками в воздухе. — Вы должны трястись в ярости!

— Право же, мне не хочется. У вас сие прекрасно получается, и мне не кажется, что моя помощь тут необходима.

— Вы обязаны! Я потратил пять лет жизни на то, чтобы создать эту дрянь… — Тут Сицкий сунул руку в карман, достал пригоршню как будто бы чёрных пуговиц и бахнул их на стол так, что часть раскатилась по кухне. — … только чтобы увидеть, как вы багровеете от злости!

— Ох… Но я уже багровел на этой неделе, Невелим Диаконович. Если бы вы с самого начала, пять лет назад, сказали, что именно вас мотивирует на исследования, я бы, безусловно, попросил Диль записать багровение на сегодня… Что ж теперь поделаешь. Теперь я только порадоваться могу.

Несчастный старик не хотел, чтобы я радовался. Он помнил, как я изящно обошёл его в разработке метода перемещений людей на неограниченные расстояния, а потом выставил голым перед коллегами. Помнил и хотел отомстить. Сообразно своей извращённой логике.

— Мне не нужна ваша радость! — вопил он, топая ногами под изумлёнными взглядами близнецов, с миру по нотке собирающих себе среднестатистическую модель поведения взрослого человека. — Не нужна! Покажите мне свои истинные чувства! Покажите досаду!

Я попытался опустить вниз уголки губ, но получилась, по ощущениям, какая-то ерунда. Первой не выдержала и расхохоталась Танька, потом — я. Близнецы неуверенно к нам присоединились.

— Безобразие! — как-то совсем уж смешно взвизгнул Сицкий и трясущимися руками стал собирать со стола «пуговицы». — Я принёс им эксклюзивные амулеты, с помощью которых уже сейчас можно перемещаться в любую точку земли, а они смеются!

— Извините, — сделал я над собой усилие. — Мы же не знали, что это — амулеты. Думали, пуговицы. Нет, это хорошо, это даже здорово. Но зачем тогда станция?

— А затем, Александр Николаевич, что амулет такой опасен, и результат его применения может быть непредсказуемым, вот зачем! В серийное производство они не пойдут, это вам не настольная игра «Отлупить Кешу»! — Тут Сицкий сделал паузу, давая мне возможность устыдиться, что я потратил время на такие низменные вещи, как настольная игра. — Я единственный в мире обладаю возможностью для изготовления таких амулетов. А вы их нигде не достанете.

Я обдумал услышанное и сделал единственный вывод, который мог себе позволить:

— А вы их продаёте? Я бы купил несколько штук. Может быть, даже много штук… Они ведь одноразовые, судя по количеству? Тут, видите ли, какая неприятность приключилась…

— Ха! Ха! Ха! — расхохотался Сицкий, выпятив грудь и весь засияв от самодовольства.— Купить желаете? Нет, Александр Николаевич! Нет! Не всё можно получить за деньги. Если бы вы тогда не предпочли работе со мной сиюсекундный сомнительный эффект, всё могло бы сложиться совершенно иначе, но теперь — увы. Эта дверь для вас закрыта навсегда. И вы придёте на станцию в числе обыкновенных пассажиров, только так и никак иначе! Полагаю, у вас должны были закончиться вопросы.

С этими словами Сицкий сжал одну из пуговиц в руке и сказал: «Домой!»

После чего исчез, как и не было.

— Вон как… И ведь наверняка одетый перемещается. Хорошо потрудился, полезную штуку изобрёл.

— Папа, почему этот дедушка такой странный? — спросил Валера.

— Он гениальный, сынок. Все гениальные люди странные. Посмотри хотя бы на меня. А теперь — быстро, мгновенно и даже немедленно — спать! Всем, — добавил я, посмотрев на будильник. — Мы тоже пойдём.

— Саша, что ты в том углу забыла? — вздохнула Танька.

— Мне показалось, что там мышь! — отскочила от веника дочка.

— Нет никаких мышей, их Пафнутий всех ещё в первый год переловил. Идите в детскую.

Обняв нас на прощание, близнецы убежали предпринимать очередную попытку уснуть. Мы с Танькой поднялись в свою спальню. Я сел на кровать и зевнул.

— Устал? — Супруга погладила меня по голове.

— Угу. День какой-то… Да и, скажем откровенно, неделя вообще не задалась. Даже раздеваться лень.

— Тебя раздеть?

— Какое романтическое предложение. Только медленно! И под нежную музыку.

— Значит, на романтические нежности у тебя силы есть?

— Всегда есть силы на романтические нежности!

Но судьба распорядилась иначе. В следующее мгновение в комнате образовался енот и, треща на своём языке, принялся носиться. Он запрыгивал на стол, на кровать, на плечи Таньке, метался по подоконнику.

— Что-то случилось! — побледнела Танька.

Я рванул к двери. Спальня близнецов располагалась через две комнаты от нас. Когда мы туда вломились, она была пуста.

— Пафнутий, ищи их! — крикнула Танька.

Енот послушно исчез, и в следующий раз я его увидел едва ли не сутки спустя, привязанным к столбу над костром.

— Куда он подевался? — недоумевала Танька. — Пафнутий! Пафнутий!

Пафнутий не появлялся. Что, если честно, было каким-то нонсенсом. Фамильяр всегда является по первому зову хозяина, иначе не бывает, точка.

— Саша, что происходит⁈

— Сейчас разберёмся. Диль!

— Да, хозяин?

— Отыщи детей!

— Выполняю.

И Диль исчезла. В следующий раз я увидел её связанной над костром почти сутки спустя.

* * *

Дача наша находилась неподалёку от достопамятной лаборатории господина Сицкого. Оттуда я и начал поиски означенного гражданина ещё ночью. Минут десять стучал, потом беспардоннейшим образом сломал дверь и вошёл внутрь. Было пусто.

— А ведь мог бы и жить на работе, — буркнул я и сел за стол.

Посмотрел на торрель, который всё это время сжимал в руке. Он всё ещё слабо мерцал, что говорило о том, что не успел зарядиться даже на один Мережковский.

Всё-таки к фамильярам легко привыкнуть, а потом без них как без рук. Все амулеты, включая торрель, Диль заряжала на раз. Пафнутий возился дольше, но тоже справлялся. Заправлять же их собственной энергией — дело долгое и тухлое, мало кто этим занимался, если обстоятельства не вынуждали. Нас вот вынудили. Я потратил весь заряд на то, чтобы выяснить, где близнецы. Потом потратил две минуты на то, чтобы перестать по этому поводу офигевать.

Ну, Сицкий. Ну, зараза! Вот как специально пришёл, сукин сын. Сидел бы себе ровно, изобретал всякие полезные штуки — нет! Ему обязательно надо прийти побахвалиться. К единственному в мире человеку, на которого это не действует совершенно, но которому можно при этом невзначай нагадить. Всё-таки прав был товарищ Сталин, когда собирал подобных личностей в шарашках, где они и работали под присмотром. Господи, до чего я докатился в мыслях своих! Впрочем, имею право нести ерунду, у меня дети пропали, я на нервах.

Принялся обыскивать «теремок» в надежде обнаружить один из тех самых амулетов. Обшарил все комоды, ящики стола, полки, но нигде не находил ничего, за исключением канцелярских принадлежностей. Не было даже сейфа.

И не было возможности воспользоваться магией Ананке — ведь меня тогда сразу запихают в тюрьму. Я не мог даже получить разрешение у Елизаветы Касторовны — мне некого было к ней отправить. Диль исчезла. И я даже представить боялся, что за сила могла скрутить мою фамильярку так, что она оказалась вне зоны доступа. Как эта сила обошлась с моими детьми? Я их вообще увижу ещё?..

— Сицкий, где ты от меня прячешься? — спросил я теремок. — Дай знак, намекни! Обещаю, я убью тебя быстро.

Теремок хранил молчание. Я продолжил поиски, не придумав ничего более оригинального. Повезло мне в кухне. Там на стене, пожелтевший от времени, висел прикнопленный листок со списком сотрудников, имеющих ключи от лаборатории. Что особенно ценно — с адресами. Сицкий возглавлял список.

— Аве, — сказал я списку и вышел на улицу.

Несмотря на этот лучик света, у меня оставалось неприятное ощущение, будто какие-то тёмные силы окружили меня и смыкают кольцо всё теснее. Как будто кто-то специально прописал сценарий. Выжить меня из дома — есть. Загнать за город — есть. Похитить близнецов — есть. Отобрать фамильяров — есть. И вот, пожалуйста. Адрес найден, а как туда попасть — загадка. Для меня. Я привык все вопросы решать через фамильяра.

Впрочем, станция тут имелась. Туда я и направился, и сонный хозяин, не сразу сообразив, что мне надо, порадовал тем, что лошадёнка существует, и даже кучер, правда, он не совсем трезв.

Кучер на поверку оказался в дымину пьяным, однако проснулся и искреннейшим образом проникся моей необходимостью. Он даже сел было за поводья, однако едва мы выехали со двора, я предложил ему поменяться.

— Добро, коли так, барин, — покладисто согласился мужик и перебазировался в телегу.

Ну да, это была телега, не крытый экипаж.

Я тряхнул поводьями, лошадь, фыркнув пошла в сторону города. Мои надежды на то, что кучер уснёт, не оправдались. Он перешёл к стадии «а поговорить?»

— А что, барин, правду бают, что скоро люди будут мгновенно оказываться где захотят?

— Правду, — буркнул я. — Некоторые уже оказываются… Чёрт-те где.

— Сам-то я малограмотен, а вот мужики, что газеты читают, бают, да… Заходишь в будочку, как в нужник, щёлкнул пальцами — и хоть в другом городе. Хоть в другой стране… Но в такой же будочке. Так и вся наша жизнь, барин. Хоть ты куды, а всё одно в той же будочке сидишь, будто бы в сортире.

Я покосился через плечо, немного удивившись такому напору философии. Ларчик открывался очень просто: у кучера в руках невесть откуда появилась бутылка.

— Работа у нас и без того нелёгкая, — сказал он, отхлебнув немного истины. — Сам видишь, убиваемся, просто ведь убиваемся!

— Вижу, да.

— За копейки здоровье гробим. Вот Макар, например, давешней зимой уснул на лошади — и помер. Так барин, которого вёз, ещё и возмущался, что недовёз. Ничего человеческого в людях. Ты-то хороший человек, по тебе сразу видно, что с пониманием. А Макар разве виноват? Когда холодно, для сугреву обязательно надо потребить, иначе смерть. Вот он и потребил… И всё равно смерть. Сидишь ты, значит, в сортирной будке этой, а кругом смерть. Сиди, значит, и своё дерьмо нюхай всю жизнь. А как помрёшь — так туда, в дыру и провалишься с концами. Что наша жизнь, эх! — И сзади послышались бульканья.

Дальше кучер запел и пел долго, фальшиво, с удовольствием, забывая слова и осуществляя бесшовные переходы с одной песни на другую в духе «ой, мороз-мороз, не морозь меня, ты добычи не дождёшься, чёрный ворон, я за то люблю Ивана, что головушка кудрява».

Потом немного помолчал и уже перед самым городом сообщил доверительным тоном:

— Порежу я его.

— Кого?

— Учёного этого. Который людей всех в сортиры загоняет. Вот увижу — и порежу.

— Аминь, брат.

— За тебя, барин. Барин, который мужика братом называет, это всем баринам барин, вот как.

И добулькал то, что было в бутылке. Ради его же блага я надеялся, что там хотя бы вино. Потому как если он с таким энтузиазмом хлещет самогонку, я до города труп довезу. А там ещё Сицкого убивать. Боюсь, даже Фадей Фадеевич при всём желании меня при таких обстоятельствах не спасёт. Максимум — священника обеспечит.

Светало, когда мы достигли нужного адреса. Сицкий не был бы Сицким, если бы не отличился и тут. Дом представлял собой серый куб, стоящий совершенно отдельно от остальных домов, от которых его отделял с одной стороны овраг, с другой что-то вроде скверика. Слава богу хоть подъехать было можно.

Мой пассажир к тому моменту достиг истинного просветления. Он лежал в телеге, затылком на бортике и смотрел в небо. Губы его шевелились. Спрыгнув, я подошёл ближе и прислушался.

— Великое… Великое мастерство сие есмь. Звёзды создать, да полыхали чтоб, как сердца людские… Великое искусство — звёзды.

Я посмотрел в небо, уже идеально голубое, на котором не было видно ни одной звезды, и вздохнул. Похлопал мужика по плечу, на что тот не обратил никакого внимания.

У дома Сицкого не было ни калитки, ни участка. Я подошёл к этому серому кубу и постучал в дверь. Послышались шаги, распахнулась дверь, и я обнаружил… Сицкого. Он с удивлением смотрел на меня из недр огромного халата.

— Вы⁈

— Я, Невелим Диаконович. А что же вы, прислуги не держите?

— Не терплю посторонних людей в доме, всё предпочитаю делать сам.

— Похвально. А подскажите, вам за распространение тех самых амулетов какая-нибудь статья полагается?

— Разумеется, полагается. Уголовная, с лишением всех регалий. Поэтому даже и не надейтесь…

— А мои дети сейчас во Владивостоке.

— В… Дети? В чём⁈

Сзади послышались малоприятные звуки. Сицкий уставился туда, а я не стал утруждать себя поворотом головы. И так было понятно, что кучер блюёт с телеги. Хорошо ещё если не в телегу.

— Во Владивостоке, — повторил я. — Вот такое чудесное перемещение. Только что были тут, и вдруг — бах! — во Владивостоке. Варианта два, Невелим Диаконович. Либо уголовка с лишением всех регалий, либо мы с вами что-то придумываем и придумываем быстро. Впрочем, есть ещё и третий вариант. Мой друг и коллега сейчас закончит йогическую процедуру очищения организма и зарежет вас. А я буду вас держать и сочувствовать ему всей душой. Полагаю, вы уже сделали свой выбор?