Город не просто гудел — он вибрировал от нетерпения. Едва первые оттиски нашего спецвыпуска «Замуж за генерала» покинули типографию, на перекрестках Невского, у зеркальных витрин модных кондитерских и в тесных, пропахших махоркой очередях к водогреям — везде, решительно везде зашелестели серые страницы. Проект стал притчей во языцех, затмив даже инфляцию и слухи о государственных займах.

Мальчишки-газетчики, охрипшие от морозного воздуха и азарта, носились по обледенелым мостовым, размахивая свежими номерами и выкрикивая на всю Ивановскую: «Сенсация! Последний бастион пал! Кто покорит сердце героя Чесмы и Измаила? Читайте интимные подробности выбора Аристарха Саввича, кавалера всех орденов и покорителя сердец!»!

Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский, человек, чья фамилия была столь же длинной и тяжеловесной, как и его триумфальный путь к Дунаю, за эти дни окончательно уверовал в свою исключительность. Он превратился в главного актёра империи, играющего пьесу «Одинокий Лев в поисках Львицы».

Вечером, когда сумерки густо засинели за окнами нашего дома, он буквально ввалился в гостиную с покрасневшим лицом, распространяя вокруг облако дорогого коньяка.

— Лизавета Платоновна! Платон Кузьмич! — взревел он с порога, едва не сбив с ног Марфу, подававшую самовар. Театральным жестом он прижал пухлую, затянутую в белую перчатку ладонь к широкой груди, прямо поверх орденской ленты.

— Вы не представляете, какой сокрушительной силы удар нанесла мне коварная судьба в обманчиво нежном облике девицы Перепёлкиной!

Отец, уютно устроившийся у камина с бокалом старого хереса, едва не поперхнулся и поспешно поставил напиток на столик.

— Что же случилось, Аристарх Саввич? — с плохо скрываемой ухмылкой осведомился он. — Неужто барышня отказала в аудиенции самому Задунайскому? Или, упаси боже, не оценила блеска ваших эполет?

— О, если бы! — генерал вдруг шмыгнул носом, и в его глазах, к нашему полному изумлению, заблестели настоящие крупные слезы. Он плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Она... она заговорила со мной о тактике ведения осадного боя под Плевной! Представьте себе: сидит этот ангел, кудри золотые, как пшеница на закате, глазки — девственные васильки в утренней росе... губы – чистый бантик! Я уже готов был пасть к её ногам, а она вдруг спрашивает: «А правда ли, генерал, что при Задунайском переходе вы допустили тактическую ошибку, не использовав обходной манёвр левым флангом?».

Тут голос Аристарха Саввича сорвался. Он выхватил из кармана огромный батистовый платок и громко высморкался, сотрясая стены.

— Я... я едва не разрыдался прямо в её кружевной ридикюль! Это же святотатство, Платон! Женщина должна пахнуть розами, лавандовой пудрой и лёгкой недосказанностью, а не пороховым дымом и параграфами устава! Красота обязана быть бездумно-прекрасной, стихийной, неоспоримой, а тут... стратегия! Она считала мои пушки! Вы понимаете? Она подвергла сомнению мой левый фланг!

Отец не выдержал. Он откинул голову на расшитую спинку кресла и захохотал так громко и искренне, что хрустальные подвески на люстре начали мелодично позвякивать в такт его веселью. Он смеялся до слез, до колик, прижимая платок к глазам, в то время как генерал, воодушевленный такой живой реакцией зрителя, продолжал расписывать свои душевные терзания, картинно вскидывая руки к потолку.

— Она посягнула на святое! — причитал генерал, чья нижняя губа обиженно дрожала. — Она лишила меня ореола единственного тактика в этой комнате! Вычёркивайте её, Лизавета, немедленно калёным железом выжигайте из списка невест! Нам нужны любящие сердца, а не генеральные штабы в кружевных чепчиках! Я хочу быть героем, а не объектом для военно-полевого консилиума!

Я хохотала вместе с ними, чувствуя, как долгожданная искристая лёгкость наконец-то заполняет пространство нашего дома, вытесняя липкий страх последних недель. Казалось, жизнь превращается в гротескный фарс, в котором мы — режиссеры.

За ужином, когда основное веселье поутихло и мы перешли к нежной яблочной пастиле и крепкому чаю, Николай, с недавних пор ставший сдержанным и серьёзным Коко, вдруг отложил десертную ложечку. Звон серебра о тонкий фарфор в наступившей тишине прозвучал, как сухой выстрел стартового пистолета.

— Папенька, Лиза… Друзья мои, — начал он, и я заметила, как его пальцы нервно сжали край скатерти. Голос, обычно твёрдый, слегка дрогнул. — Я хотел бы сделать важное объявление. На днях... скорее всего, уже завтра, я хочу познакомить вас кое с кем. Один крайне важный для меня человек изъявил горячее желание войти в наш дом и быть представленным семье.

В столовой воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как в углу методично тикают старинные напольные часы и как трещит догорающая свеча. Мы с отцом замерли и обменялись мгновенными взглядами. Софья, сидевшая напротив, так и застыла с недонесённой до губ чашкой чая. В воздухе отчётливо запахло новостью, которая грозила перевернуть наш только что обретенный покой.

Николай встал из-за стола, начал вышагивать и остановился посреди столовой, заложив руки за спину. Вид у брата был такой, будто он только что единолично взял неприступную крепость, а теперь ждёт, когда поднесут ключи на бархатной подушке.

— Я пригласил их на завтра, — буднично повторил Коко, хотя в углах губ плясала торжествующая усмешка. — Свою невесту и её почтенных родителей. На официальный обед. Прошу приготовить побольше расстегаев и не поскупиться на стерлядь.

Мы с отцом синхронно выронили приборы. Генерал Почечуев-Задунайский, собиравшийся отправить в рот внушительный кусок буженины, так и замер с открытым ртом, напоминая садовую скульптуру. Мы снова переглянулись, и в этом обмене взглядами читалось всё: от «он сошёл с ума» до «неужели это правда?».

Я судорожно пыталась сообразить, какая именно из безумных девиц Петербурга могла пойти на такой шаг. Наша семья сейчас — оплот греха, цитадель подмоченной репутации и живая мишень для газетных пасквилей. Любые благоразумные родители, завидев Николая на горизонте, должны были запереть дочь в чулане на семь замков и перекрестить дверь.

— Николя, голубчик, — подал голос отец, осторожно отставляя тарелку. — Ты понимаешь, что говоришь? Твоя... невеста? У нас тут, знаешь ли, не самое подходящее время для смотрин. Нас в приличные дома с чёрного хода не пустят, а ты к нам гостей зазываешь?

— Папа, чувства наши искренни и прошли проверку сплетнями, — Николай гордо вскинул подбородок. — Я не отступлю ни на шаг. Свадьбе быть, и никакие кривотолки нам не помеха. Мы выше этого!

Я не выдержала и язвительно уточнила, припомнив наши пустые счета и ту призрачную надежду, на которой держалась типография:

— А то, что у нас денег нет, не смущает? На что мы твоё торжество праздновать будем? На обрезки газетной бумаги? Или пригласим гостей подышать воздухом в наш пустой погреб?

Коко ничуть не смутился. Он отвесил изящный, почти издевательский поклон в сторону отца и меня.

— Отец невесты берет все расходы на себя. Он настоял, что такая партия достойна самого пышного празднества, невзирая на временные... хм... затруднения нашего благородного семейства.

— Вот это да! — выдохнул генерал Почечуев, наконец-то проглотив буженину. — Вот это поворот, малец! Обскакал старика! Мне тут в кулебяках отказывают, а ему свадьбу за чужой счет сервируют! Кто же этот святой человек, готовый выдать дочь за нашего сорвиголову?

Я смотрела на брата, лихорадочно перебирая в уме всех известных мне девиц, с которыми он мог пересекаться. Но Николя не был замечен ни на одном балу, ни в одной ложе театра с кем-то определённым. Он всегда порхал, как мотылек, болтая и смеясь.

— Кто она, Николай? — наконец спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от нехорошего предчувствия.

— Это Глафира Ложкина, — с нескрываемой гордостью, почти вызовом ответил он.

В комнате стало слышно, как скрипит от ветра ветка за окном. Ложкина. Та самая Глафира, дочка богатейшего купца с маслобойнями, над которой Николай смеялся до икоты после их первой встречи?

Я вспомнила тот вечер: он описывал её наряды, её манеру смеяться, похожую на ржание молодой кобылицы, и обещал жениться на девушке только в том случае, если получит официальное разрешение издеваться над ней всю оставшуюся жизнь.

— Николя, братец, — я медленно поднялась со стула, не сводя с него глаз. — Я ведь помню наш договор. Я брала с тебя обещание жениться на купеческой дочери, только если ты будешь вести себя как последний прохвост, напрочь забыв о приличиях. Ты вёл себя так? Ты её эпатировал?

Николай вдруг смягчился. Из его взгляда исчезла колючая насмешка, и на мгновение я увидела того маленького мальчика, который, как он рассказал недавно, приносил Лизе раненых воробьёв.

— Нет, сестрица. Всё было в рамках приличий. На удивление даже для меня самого. Мы... мы просто начали говорить. И оказалось, что под её смешными чепцами скрывается душа куда более живая, чем у всех балерин Петербурга. А самое главное — мы любим друг друга. По-настоящему.

Генерал Почечуев тяжело вздохнул, глядя в свой бокал.

— Любовь... — пробормотал он. — Осада снята без единого выстрела. Лизавета, пишите в номер: "Ложкина и Николя — союз сплетен и масла!". Тьфу ты, я хотел сказать: золота и чести!

Я села обратно, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мой язвительный брат, мой критик и соратник нашёл своё счастье там, где меньше всего искал. Это было так неожиданно и так... правильно.

— Ну что ж, — сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. — Будем готовить стерлядь. Если Ложкины и сейчас плюют на все, через что мы прошли, значит, люди адекватные и… значит, это действительно любовь.