В этот миг мир за перегородками затих. Грохот станков отдалился, превратившись в мерный рокот прибоя. А всё, что имело значение, сосредоточилось здесь, в пространстве между мной и Евгением. Я буквально задохнулась от нежности. Это было новое, совершенно незнакомое чувство, которое раньше я считала уделом сентиментальных романов.

Но когда Шелестов вдруг резко встал — порывисто, почти отчаянно — и, обхватив меня за плечи, прижал к себе, я поняла, что пропала. Всё моё напускное хладнокровие, вся броня «сильной женщины» осыпались к ногам бесполезной шелухой. Я замерла в его руках, боясь пошевелиться. Мне хотелось не просто запомнить этот момент, а насладиться им, впитать его запах — смесь морозного воздуха, дорогого табака и едва уловимых ноток его одеколона.

Как иссохший, забытый в пустыне цветок жадно впитывает первые тяжёлые капли дождя, стараясь не упустить ни единой молекулы влаги, так и я прильнула к нему, чувствуя биение сердца. Оно частило, вторя моему собственному.

— Лиза... — его голос прозвучал глухо у моего виска. — Я через пару дней должен отбыть в Москву. Дела не терпят, но это всего на неделю. Вы же знаете, жизнь моя такова... вечно в разъездах, вечно в пути.

Он чуть отстранился, но не выпустил моих ладоней. Пальцы, сильные и тёплые переплелись с моими, удерживая в этом хрупком круге безопасности.

— Да, — прошептала я, глядя на его губы. — И я... я буду вас ждать.

Евгений внимательно посмотрел на меня. В его глубоко посаженных глазах сейчас светился какой-то странный, внутренний свет — смесь триумфа и бесконечной преданности.

— В таком случае у меня есть предложение, — он чуть прищурился, и в уголках глаз собрались знакомые мне ироничные морщинки. — Давайте объявим о нашей помолвке завтра же. Прямо с утра. Пусть у этого города будут свежие сплетни для вашей новой газеты. Я ведь правильно усвоил ваши уроки? Чем больше о ком-то судят, тем выше интерес публики?

Я смотрела в лицо будущего мужа и не верила, что это происходит наяву. После недавнего кошмара, после липких слов Столпянского, этот человек предлагал мне своё имя, как щит. И делал это так легко, будто мы обсуждали заголовок для колонки объявлений.

— Все верно, Евгений, — я горько усмехнулась. — Но стоит ли нам сейчас привлекать к себе столько внимания? Вы понимаете, что на вас выльют не меньше грязи, чем на меня?

— Значит, завтра! — перебил он мой поток сомнений, игнорируя вопрос о грязи. — Лизавета Платоновна, вы согласны стать моей женой официально?

— Значит, завтра! — я выпрямилась, чувствуя, как за плечами расправляются невидимые крылья. — Нам сейчас жизненно необходим любой громкий инфоповод, чтобы удержаться на плаву и заставить Петербург захлебнуться от удивления.

Я улыбнулась, и в ту же секунду он наклонился. Это был не вежливый поцелуй жениха из приличного общества. Медленный, мучительно страстный, он вымел из моей головы последние крупицы страха. Все сомнения таяли и стекали каплями, как весенний снег под ярым солнцем. Земля уходила из-под ног, но мне было нестрашно падать, пока была в его объятьях.

— О!.. — только и смогла выдохнуть я, когда он, наконец, отстранился. Щеки горели, а дыхание сбилось окончательно.

— Простите, — Евгений лукаво склонил голову набок. — Но я подумал... Раз уж наша репутация чужими усилиями и так скатилась ниже некуда, то не стоит отказывать себе в простых человеческих радостях. Нам всё равно уже нечего терять, не так ли?

Его глаза смеялись. Этот невыносимый, чудесный человек превратил нашу трагедию в фарс, в котором мы распоряжались ролями по своему усмотрению. Я не выдержала и захохотала. Громко, искренне, до слез. Он подхватил мой хохот, и наши голоса зазвенели под высокими сводами ангара, заставляя рабочих на мгновение замолчать и переглянуться.

В ту минуту я возблагодарила всех богов — и тех, что остались в моем прошлом мире, и тех, что правили здесь. За то, что сквозь тьму, предательство и нестерпимую тяжесть этого времени они привели меня к человеку с таким немыслимым юмором, с таким прямым взглядом и с таким огромным сердцем. Рядом с ним я больше не была просто Елизаветой. Я была женщиной, которую любят наперекор всему свету и здравому смыслу.

***

Город гудел. Стоило только типографским станкам выплюнуть первый тираж с объявлением о нашей помолвке, как сонные столичные сплетни сменились истошным возмущением и бурным восторгом. Имя Евгения Шелестова рядом с моим — это была пощёчина всему обществу, которое уже приготовилось смаковать мое «падение».

Я решила рискнуть всем. Мы увеличили тираж на тридцать процентов, и Фомич только крякнул, понимая, что работать придётся всю ночь. Но к полудню я поняла свою ошибку: нужно было увеличивать на все пятьдесят! Газета расходилась, как горячие пирожки в морозный полдень. У входа в типографию выстроилась очередь из посыльных и разносчиков газет. Мальчишки толкались, кричали, вырывали друг у друга пачки, еще пахнущие свежей краской.

Чтобы не терять драгоценные часы, нам пришлось нанять целую кавалькаду экипажей. Мы загружали их доверху и отправляли в лавки и магазины, с которыми успели договориться о хранении. Петербург хотел знать правду. Или, по крайней мере, самую скандальную её версию. Теперь я снова была невестой.

Свадьба была назначена на дни после Рождества. Все знакомые и незнакомые шептались по углам: «Как же так? Счастье любит тишину! Зачем такая огласка?». А я лишь смеялась им в лицо.

Счастье не любит тишину. Тишину любит заговор, подлость и страх. А счастье любит искренность, задорный смех и объятия! Счастье любит истину, какой бы неудобной она ни казалась!

Через три дня после того, как карета унесла Евгения в Москву, я нанесла свой главный удар. В «Свете Петербурга» вышла колонка, где сухими хлесткими фактами было описано, как Аркадий Павлович Столпянский спланировал гнусную сцену в доходном доме. Я не оправдывалась. Я обвиняла. Тираж взлетел на пятьдесят процентов. Газеты смели с прилавков до обеда.

Говорили, что Столпянский, прочитав номер, разбил вазой окно. А потом уехал из города.

Вечером дома, в нашей уютной столовой Коко и Софья с азартом обсуждали эффект разорвавшейся бомбы.

— Лиза, это гениально! — Николай восторженно размахивал свежим номером, едва не опрокинув кофейник.

— Обычно в таких случаях барышни запираются в деревне и вяжут носки от стыда, а ты... ты превратила свой «позор» в капитал! Город в шоке. Половина дам тебя ненавидит за дерзость, вторая половина втайне завидует твоей хватке. А самые умные, как правило, это те матроны, что уже вкусили соль жизни… они тебя уважают, сестрица!

— Она просто чувствует ритм города, Коко, — повторила мои слова Софья, хитро прищуриваясь и прихлёбывая чай. — Весь Петербург привык, что неудобства заминают, прячут под ковер, шепчутся за веерами. А Лиза выставила это на витрину и заставила “платить за вход”.

— Неужели тебе совсем не страшно, Лиза? — спросил папенька, глядя на меня с какой-то новой взрослой гордостью. — Ты ведь на тропе войны с самым влиятельным интриганом города.

— Раньше мне было страшно потерять имя, папа, — ответила, чувствуя невероятную лёгкость. — Но потом поняла, что его мне дал ты, а я его только укрепила. И как его можно потерять? Это ведь не ключи, не вексель. А ещё есть люди, которые подставили мне плечо, когда все остальные ждали моего падения. Пусть судачат. Пока они говорят о нас, они покупают наши газеты. А значит, мы побеждаем.

В ту ночь я засыпала с улыбкой. Хотя знала, что Столпянский ещё не повержен окончательно, но его яд больше не действовал на меня. Я была свободна. Я была влюблена. И я была хозяйкой собственной судьбы.

Среда ознаменовалась запуском самого амбициозного, коммерчески выверенного и гомерически смешного предприятия в истории нашей газеты.

Проект «Замуж за генерала» перестал быть просто каракулями в моем блокноте и обрёл плоть в виде тринадцати женщин, готовых вцепиться друг другу в чепчики ради призрачного шанса стать генеральшей. Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев, за эти дни раздулся от важности до размеров готового ко взлёту дирижабля.

Он являлся на смотры в парадном мундире, ордена на котором звякали, точно монеты в кассовом аппарате, при каждом глубоком вдохе. Аристарх принимал невест в моей малой гостиной, восседая в глубоком кресле с такой миной, будто он по меньшей мере принц Персии, выбирающий жемчужину в свой гарем, а не отставной служака с одышкой и страстью к жирным гусям.

— Лизавета Платоновна, душа моя, — шептал он мне, прикрывая рот пухлой ладонью, пока очередная претендентка, бледная Надежда Дмитриевна, дрожащими пальцами терзала фортепиано, — у этой барышни лодыжки... как бы это выразиться по-военному... излишне кавалерийские. А мне нужен изыск! Тонкий стан, полёт фантазии! У меня за душой столько неизбытой нежности, что я имею полное право требовать лебединой грации за свои душевные качества!

Я едва сдерживала смех, кусая губы. «Лебединая грация» при генеральском темпераменте и его габаритах выглядела бы как минимум комично, но я только понимающе кивала, занося пометки в журнал.

— Генерал, — вкрадчиво отвечала я, понизив голос, — Наденька, между прочим, великолепно печёт кулебяки на двенадцать углов. Путь к сердцу героя, как известно всем классикам, лежит через...

— Кулебяки я и у повара поем! — отрезал он, выставляя вперёд капризную нижнюю губу. — Мне нужен блеск! Чтобы весь Петербург лопнул от зависти, когда я введу её в залу. Чтобы граф Васильев подавился своим лорнетом!

Следующей в зал впорхнула вдова коллежского асессора, дама лет сорока пяти, с таким решительным взглядом, что генерал невольно втянулся в кресло, словно пытаясь стать меньше. Она не стала ни петь, ни пускать томные взгляды. Она просто встала посреди комнаты, поправила строгий чепец и начала чеканить:

— Варвара Марковна Верещагина!. Зубы свои все до единого. Приданое в целости, деревенька под Тулой не заложена. Характер имею кремень, по пустякам не плачу, в обмороки от политики не падаю.

Почечуев заёрзал, воротник мундира явно стал ему тесен. По-моему, он всерьез испугался, что эта «номинантка» прямо сейчас скомандует ему «смирно», выбьет трубку из рук и отведёт к алтарю под конвоем, не дожидаясь финала проекта.

— Э-э... спасибо, сударыня, мы... мы занесём вас в список «особо надежных резервистов», — пробормотал он, нервно теребя аксельбант.

Мои же дни превратились в бесконечный марафон по ресторанам и модным лавкам. Я врывалась в лучшие заведения города с таким видом, будто принесла им ключи от государственного казначейства. Переговоры напоминали военные действия.

— Господин Кюба, — говорила я, медленно снимая перчатки и глядя прямо в глаза владельцу знаменитого ресторана, — вы ведь хотите, чтобы о вашем новом зимнем меню говорили в каждом доме от Мойки до самой Москвы? Мой проект — это не просто званый обед. Это сцена! Театр! Каждое платье наших участниц, каждый бокал шампанского, выпитый ими под вашими сводами, будет описан в газете с таким упоением, что завтра у ваших дверей выстроится очередь из подражателей. Это лучшая реклама, которую можно купить за деньги. А я предлагаю вам ее... за символическую скидку в девяносто процентов и лучший стол в центре зала на весь декабрь.

Кюба пытался что-то возразить про убытки, но я перебила его коротким жестом: — Либо вы в деле, либо я иду в «Медведь». И завтра все узнают, что у них трюфели свежее, а официанты учтивее. Выбирайте.

Хозяин ресторана сдался через пять минут. С модистками было ещё веселее. Мадам Жозефина поначалу кривила губы, взирая на моих подопечных, но когда я объяснила схему, её глаза загорелись истинно хищным профессиональным огнем.

— Лизавета Платоновна, вы — дьявол в юбке! — воскликнула она, уже прилаживая к одной из моих «невест» измерительную ленту. — Если я сошью ей платье с таким декольте, что генерал забудет, как его зовут, а ко мне прибегут все старые девы города! Это будет скандал! А значит, грандиозный успех!

Я выходила из ателье, чувствуя, как внутри всё поёт. Мы не просто делали газету. Мы переписывали правила игры этого скучного, застёгнутого на все пуговицы города. И самое приятное было в том, что генерал Почечуев, искренне считая себя главным режиссером, на самом деле был лишь самым дорогим экспонатом в моей витрине.