Мой относительный покой прекратился вместе с грохотом входной двери, отозвавшимся в поджилках у каждого наборщика. Ноябрьский ветер, злой и просолённый невской влагой, впустил в коридор Аркадия Столпянского.

Он не шёл — он чеканил шаг, и тяжесть его сапог по паркету звучала как приговор. Я стояла у верстака, проверяя оттиск свежей полосы, когда тень Аркадия накрыла рабочий стол. Он был бледен той мертвенной белизной, которая бывает у людей, сдерживающих вулканическое бешенство.

— Марш в кабинет, Лизавета Платоновна, — процедил он, не глядя на рабочих, которые мгновенно притихли, почуяв недоброе. — Живо.

Я медленно, стараясь не выдать дрожи в руках, отложила лист.

— Аркадий, ваш тон неуместен в приличном обществе. Если вы пришли обсуждать меню нашего свадебного ужина, то сейчас не время.

— В кабинет! — рявкнул он так, что Фомич в углу уронил кассу с литерами.

Пытаясь сохранить остатки достоинства, я направилась в свою обитель. Мы вошли. Дверь захлопнулась с таким остервенением, что портрет дедушки над бюро жалобно звякнул рамой.

Столпянский не раздевался. Он стоял посреди комнаты в расстёгнутом пальто, похожий на огромного чёрного грача, увидевшего в пашне жирного червя.

— Вы за кого меня держите, Лиза? — начал он, и голос его вибрировал от сарказма. — Вы полагали, что я, человек, имеющий уши в каждом приличном и неприличном доме Петербурга, не узнаю о ваших полуночных вояжах в закрытых каретах? С кем вы встречаетесь? С Шелестовым? С этим обанкротившимся пропойцей, чьё имя порядочные люди предпочитают не произносить вслух, чтобы не заразиться неудачей?

Я прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя смотреть прямо в глаза озверевшему женишку.

— Евгений Шелестов — мой клиент, Аркадий Викторович. Как и многие другие. Его дело запутано, и я, как издатель прогрессивного листка, имею право…

— Молчать! — он ударил кулаком по бюро, и чернильница подпрыгнула. — Клиент? Вы вообразили себя мессией в чепце? Вы думаете, я не вижу, чем вы здесь занимаетесь? Эти ваши «консультации», эти визиты графинь и купчих… Вы собираете деньги, Лиза. Вы потрошите петербургское тщеславие, чтобы выкупить свою свободу! Он подошёл вплотную, обдав меня запахом табака и холода. Его лицо исказилось. — Но вы забываетесь. Вы заигрались в предпринимательницу. Слушайте меня внимательно: завтра же вы прекращаете эти «игры в сыщиков». Никакого Шелестова. Никаких тайных счетов. Иначе я уничтожу эту лавочку. Я просто продам типографию с молотка, и вы с вашим блаженным папенькой окажетесь на улице в одном исподнем.

Я горько усмехнулась.

— Вы не можете. Вы сами говорили, что типография — часть моего приданого, гарант нашей сделки.

— Да мне плевать на сделку, если невеста выставляет меня дураком перед всем светом! — он почти орал, брызгая слюной. — Вы думаете, я не справлюсь с парой кредиторов? Да, шестьдесят процентов вашего долга принадлежит мне, я купил его, чтобы держать вас за горло! Но остальные сорок процентов у людей, которые сделают всё, что я им прикажу. Стоит мне шепнуть, и они предъявят векселя к оплате завтра к полудню. Вы пойдете по миру, Лиза! Слышите? По миру!

Я замерла. Шестьдесят процентов? Не сто? В голове мгновенно щёлкнули счёты. Всё это время я жила в убеждении, что мы полностью в его власти, что вся колоссальная сумма долга сосредоточена в одних руках. А Столпянский в порыве ярости только что выдал мне свою самую уязвимую карту.

— Сорок процентов... — повторила я шепотом, и на моих губах появилась холодная злая улыбка. — Значит, вы не единоличный хозяин нашей судьбы, Аркадий? Его глаза налились кровью.

— Вы смеете торговаться со мной? Со мной?!

— Я смею указывать вам на дверь! — я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость женщины из двадцать первого века, которую пытаются дрессировать, как пуделя.

— Убирайтесь. Прямо сейчас. Если вы считаете, что можете орать на меня в моём же доме и угрожать разорением моей семье, то вы ошиблись адресом. Ищите себе бессловесную куклу. А МНЕ такой муж — мелочный, злобный и подозрительный — и подавно не нужен!

— Лизавета! — он задохнулся от возмущения, его пальцы судорожно вцепились в трость. Казалось, он сейчас замахнётся, но мой ледяной взгляд остановил его.

— Вон! — я указала на дверь. — Или я прикажу Фомичу выставить вас силой. Поверьте, у него тяжелые руки и полное отсутствие пиетета перед титулами.

Аркадий задыхался, его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он круто развернулся, едва не сбив стул, и вылетел из кабинета. Через мгновение снизу донесся грохот каретной дверцы и яростный окрик кучера. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как мелко дрожат колени. Дверь за моей спиной тихо скрипнула.

Из-за ширмы вышла Софья — бледная, с огромными глазами, полными слёз. Она тут же кинулась ко мне и крепко обняла.

— Лиза... Боже мой, Лиза... — всхлипнула она. — Ты его прогнала. Ты правда его прогнала. Мы теперь спокойно жить не сможем, он же мстительный и коварный.

— Спокойно мы и так не жили, Соня, — я погладила её по голове, а сама уже лихорадочно соображала. — Мы жили в клетке. А теперь у клетки отвалилась одна стенка. Сорок процентов! Господи, какая же я дура, что не заставила отца показать мне реестр кредиторов раньше!

— Он убьёт газету, — прошептала подруга.

— Пусть попробует, — я отстранилась и посмотрела на неё с новообретённой решимостью. — Собирайся. Мы едем домой. Мне нужно серьёзно поговорить с папенькой.

Дома застать отца оказалось несложно — он пребывал в меланхолии в своей библиотеке. Когда я ворвалась к нему, запыхавшаяся и решительная, он даже выронил книгу.

— Отец, — я села напротив него прямо в пальто. — Скажи мне правду. Долг Столпянскому — это не вся наша задолженность?

Платон Сергеевич вздохнул, потирая виски.

— Лизонька, ну конечно, нет... Я же говорил тебе летом, когда мы сидели в саду, и Аркадий привозил бумаги. Мы тогда еще векселя подписывали для Смирнова и братьев Поповых. Шестьдесят процентов Аркадию, как главному гаранту, а сорок...

— Я, видимо, была так оглушена цифрами и необходимостью замужества, что мозг просто отказался воспринимать детали, — я закрыла глаза руками. — Прости меня, папенька. Я была невнимательна. Но сейчас это не важно.

Я обняла его, прижавшись щекой к его колючей щеке.

— Это же чудесно, отец! Это же к лучшему! Ты понимаешь, что, если мы выкупим те сорок процентов у мелких кредиторов, Столпянский потеряет решающий голос? Он не сможет единолично объявить нас банкротами! И нам осталось набрать совсем скромную сумму, учитывая гонорар графини и аванс Шелестова. Отец смотрел на меня с зарождающейся надеждой, которая вытесняла плескавший до этого страх.

— Но Аркадий... он ведь не отдаст тебя так просто, Лиза. Он считает тебя своей собственностью.

— Пусть считает, — я хищно улыбнулась. — Собственность имеет свойство ускользать, если у неё появляется толковый адвокат... или очень дерзкая девица с печатным станком под боком. Мы близки к финалу, папа. Очень близки.

Через пару часов я сидела в уютном закутке ателье мадам Жюли — той самой модистки, чей бизнес я вытащила из долговой ямы парой метких статей. Она прислала записку, что моё новое платье, изготовленное в подарок, и остаток её оплаты она готова отдать уже сегодня. Я, чтобы не метаться по дому рассерженным львом, отправилась в царство красоты и моды.

Теперь Жюли смотрела на меня не просто как на издательницу, а как на добрую фею, облачённую в строгое дорожное платье.

— Лизавета Платоновна, душа моя, — Жюли изящным движением поставила передо мной чашку из тончайшего фарфора, — я ведь не только причитающиеся вам процент и платье хотела отдать...

Она придвинула ко мне пухлый конверт, туго набитый деньгами — мой честный заработок за продвижение её мастерской. Но рука модистки замерла на бумаге, а сама она подалась ближе. В глазах Жюли зажёгся тот самый специфический блеск, который я научилась узнавать за версту. Блеск обладания тайной.

— Вы ведь печатали в прошлом месяце о господине Шелестове? — вкрадчиво начала она, понизив голос до заговорщического шепота. — Ох, и наделали вы шуму! Весь свет гудел. Так вот, должна вам сказать по секрету… Его жена Аглая, моя почтенная клиентка. И бог мой, эта женщина — истинная мученица в глазах общества. Я сделала глоток чая, стараясь, чтобы фарфор не звякнул о зубы. Внутри всё натянулось как тетива.

— Мученица? — я приподняла бровь, изображая лёгкую скуку. — Свет, кажется, называет её святой из-за преданности больному кузену, если я ничего не путаю?

— О, именно! — Жюли всплеснула руками, едва не опрокинув сахарницу. — Бедный молодой человек фон Штрих. У него ведь отказали ноги, представляете? Какой удар! Он так красив, так деликатен… Аглая привозила его ко мне дважды в закрытой коляске, чтобы я лично сняла мерку для новых бархатных халатов и домашних жилетов. Он сидит, бедняжка, укрытый собольим пледом, бледный как полотно, едва дышит. Такая беда в семье, где муженёк — известный мот и бабник, который только и знает, что проигрывать состояние в клубах!

Я внимательно посмотрела на Жюли, ловя каждое изменение её мимики.

— И что же, он действительно выглядит так, будто одной ногой в могиле?

Жюли замялась, сосредоточенно нарезая лимон, словно от этого зависела её жизнь.

— Знаете, что странно… Моя близкая подруга, жена аптекаря с Невского, чьё заведение Аглая посещает еженедельно, на днях заходила ко мне на примерку. Мы разговорились. Аглая закупает лекарства огромными партиями, но аптекарь в полном недоумении. Она берёт вовсе не капли от боли в суставах и не настойки для сна.

— А что же она берёт? — я подалась вперед, чувствуя, как моя новая знакомая почти звенит от возможности поделиться сплетней.

— Она берет театральные белила в промышленных масштабах и специальные составы для искусственного обесцвечивания кожи, — шёпотом выпалила Жюли, оглядываясь на дверь. — Те самые, которыми актеры пользуются, чтобы изобразить мертвецов или глубоких стариков. А ещё спиртовые притирки, которые намертво стягивают кожу, придавая лицу измождённый пергаментный вид. Это ведь может значить, что его болезнь – притворство?

В моей голове будто взорвалась петарда. Образ «умирающего родственника» был мастерским, циничным маскарадом. Кузен не был болен, он был загримирован по всем правилам сценического искусства. Люди видели его издали, допустим, в открытом экипаже, и не смели сомневаться.

— Жюли, вы даже не представляете, какую неоценимую услугу мне оказали, — я медленно поставила чашку, чувствуя, как азарт расследования вытесняет усталость.

Значит, «святая» Аглая просто ежедневно рисует болезнь на лице своего сообщника. Это гениально и просто: пока Шелестов не смеет выставить «умирающего» гостя из дома, боясь общественного порицания, этот «призрак» в бархатном халате помогает Аглае обчищать карманы мужа. Общество захлёбывается слезами сочувствия к женщине, ухаживающей за инвалидом. А «инвалид» тем временем преспокойно обналичивает поддельные векселя.

У меня был ключ к уничтожению этой лживой идиллии. Оставалось только понять, как заставить «больного» встать и пойти на глазах у всего Петербурга. Мне нужно было как-то выманить их из дома!