Октябрь в Петербурге — это всегда сделка с дьяволом: ты еще надеешься на золото листвы, но ледяной ветер с Невы уже швыряет тебе в лицо первые колючие снежинки. Город начал белеть, приобретая тот торжественно-траурный вид, который так идет его гранитным набережным.

Я поправила меховую муфту и взглянула на Аркадия Столпянского. Сегодня я сама пригласила его на прогулку — жест, который заставил его буквально лучиться самодовольством. Он предложил маршрут по Невскому, мимо витрин дорогих лавок, где каждый прохожий мог видеть его в компании двух прелестных девушек.

— Лизавета Платоновна, признаюсь, ваш порыв стал для меня приятнейшим сюрпризом, — Аркадий чуть сильнее сжал мой локоть под лацканом своего безупречного пальто. — Я уж грешным делом подумал, что типографская сажа вытеснила из вашего сердца тягу к прекрасному.

— Ну что вы, Аркадий Викторович, — я улыбнулась, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от холода и лёгкого раздражения. — Даже самой усердной пчёлке нужно иногда вылетать из улья, чтобы не забыть, как пахнет светская жизнь.

На самом деле моё сердце сейчас было не в центре города, а в нашем доме. Именно в этот час к папеньке должна была прибыть графиня Браницкая. Мы договорились об этом заранее: после того, как я помогла ей «юридически изящно» спасти родовое поместье от карточных долгов непутевого внука, старуха настояла на личном визите благодарности.

Для меня было критически важно, чтобы Аркадий не столкнулся с ней на пороге, если опять, как всегда, неожиданно, заявится в гости. Графиня — женщина прямая, и ее восторги по поводу моей «государственной мудрости» в вопросе фиктивных императорских залогов могли развалить всю мою легенду «наивной барышни-цветочницы».

Софья шла чуть поодаль, кутаясь в тёплый платок. Она ловила каждое моё слово, выполняя роль идеального прикрытия. Ей было неуютно под липким взглядом Столпянского, но она понимала: сегодня мы работаем на результат.

— Зайдёмте в «Доминик», — предложил Аркадий, когда снег начал падать гуще. — Горячий шоколад и небольшое дефиле среди публики вернут вам румянец.

Ресторан встретил нас теплом, запахом ванили и тихим гулом голосов. Мы устроились за угловым столиком. Пока Аркадий заказывал десерты с таким пафосом, будто утверждал меня для самого богатого раута, я погрузилась в свои мысли. Октябрь подходил к концу. А вместе с опадающими листьями у меня начало падать чувство уверенности. Да, газета приносила прибыль. Да, остальные дела тоже шли с явным успехом. Но новых крупных заказов не было уже неделю.

Страх, этот липкий спутник любого стартапа, шептал мне на ухо: «А что, если это всё? Что, если успех был случайным?». Деньги Шелестова лежали в сейфе нетронутым грузом. Я старательно изучала присланные им векселя, сравнивала почерки, но мошенническая схема Аглаи и ее кузена была выстроена дьявольски хитро.

Я даже рискнула обсудить это с отцом, не называя имён и представив всё как «сюжет для будущего романа». Папенька, несмотря на свою возвышенность, в финансовых вопросах был человеком старой закалки и острого ума.

— Лизанька, — сказал он тогда, потирая переносицу, — если этот твой герой — человек государев, инженер, проверяющий заводы, то деньги для него — дело второе. Репутация — вот его капитал. Пойми, человек, имеющий доступ к военным секретам и приемке оружия, не может иметь имидж игрока и банкрота. Его просто отстранят. Отправят в глушь, в какую-нибудь Ижевскую губернию, а то и вовсе под суд за неблагонадежность. Профессия инженера такого уровня требует кристальной прозрачности.

Меня тогда как током ударило. Я-то, дитя другого века, всё мерила суммами на счетах. А здесь потеря имени была страшнее потери кошелька. Евгений — гордый, прямой, привыкший к самодисциплине — сейчас стоял на краю пропасти. Если Аглая не признается, его карьере конец. Он будет вынужден уехать, сменить комфортное жильё на копеечную лачугу, лишиться дела всей жизни...

И тут я поймала себя на мысли, от которой у меня потеплели ладони под столом в «Доминике». Я не хотела, чтобы он уезжал. Эта его хмурая манера говорить, эти резкие скулы, этот взгляд человека, который не просит помощи, а требует справедливости... Он стал для меня чем-то вроде интеллектуального вызова, но этот вызов всё чаще приобретал черты глубоко личного интереса.

— Лизавета Платоновна, вы меня совсем не слушаете! — Аркадий слегка постучал ложечкой по блюдцу. — Я говорю о том, что на мануфактуре мы вводим новый цвет сукна — «Лондонский туман». Как вы считаете, пойдет ли он для офицерских шинелей?

— Безусловно, Аркадий Викторович, — ответила я невпопад, стараясь вернуть лицо. — Это очень... патриотично.

Мне вдруг стало легче. Если вопрос возврата денег отошел на второй план, значит, нужно бить по репутации врага. Закрытые клубы... Весь этот пафос чести, где господа не выдают друг друга, на самом деле — самая гнилая почва в Петербурге. Если Аглая и фон Штрих играют там по подложным документам, нарушая кодекс «джентльменского соглашения», это может стать их концом. Да и денег, как я понимаю, у него не осталось больше.

— Знаете, Аркадий, — я подалась вперед, и в моих глазах зажёгся огонёк, который Столпянский принял за интерес к своей персоне, — я всё чаще думаю о том, как устроены эти тайные игорные заведения. Там ведь вершатся судьбы, не правда ли? Люди проигрывают состояния, но долги отдают беспрекословно. В этом есть какая-то... зловещая романтика. Нам часто пишут о том, что люди проигрывают там целые состояния, и самое время их закрыть!

Аркадий довольно усмехнулся:

— Это мир мужчин, Лиза. Жестокий и честный. Там не место дамам, но я рад, что вы начинаете понимать структуру нашего общества.

«О, Аркадий, — подумала я, отпивая шоколад, — ты даже не представляешь, как скоро этот твой "мужской мир" столкнется с женской логикой и современным аудитом.».

Я надеялась, что графиня Браницкая уже покинула наш дом, оставив папеньке обещанную сумму в пухлом конверте. Эти деньги значительно увеличили сумму наших накоплений. Если заказы временно иссякли, значит, пора переходить в наступление самой. Снег за окном валил всё сильнее, укрывая Петербург белой простыней, под которой так удобно прятать любые следы.

Когда мы с Софьей вернулись домой, раскрасневшиеся от петербургского холода и до тошноты сытые ресторанными сладостями, в прихожей еще витал тонкий, едва уловимый аромат старинных духов «L’Heure Bleue» и сухой лаванды.

Так пахла графиня Браницкая — флюидами уходящей эпохи и якобы больших денег.

Я поспешно сбросила муфту на руки заспанной Марфутке и почти взбежала по лестнице в кабинет отца. Софья, понимая важность момента, осталась внизу, чтобы заняться самоваром и отвлечь слуг. Отец сидел в своём глубоком кресле, уставившись на пламя в камине. На дубовом бюро лежал увесистый кожаный ридикюль, из которого небрежно выглядывал край банковской расписки.

— Папенька? — я тихо подошла и положила руку ему на плечо. — Она была? Всё прошло гладко?

Платон Сергеевич вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и слабо улыбнулся.

— Лизонька... Да, графиня была само очарование. Она назвала тебя «маленьким Бонапартом в юбке» за ту схему с императорским залогом. Она привезла... — он кивнул на ридикюль, — столько, что нам осталось собрать всего две части из шести, чтобы не просрочить платеж в январе.

Я выдохнула. Это была победа. Почти финишная прямая.

— Но почему ты такой печальный? — я присела на скамеечку у его ног. — Ведь тучи рассеиваются, отец. Мы почти свободны.

Он медленно покачал головой, и в неровном свете камина его морщины показались мне глубже, чем обычно.

— Свобода — это иллюзия, когда за тобой наблюдают в лорнет, дорогая. Пока вы гуляли, была не только графиня. Столпянский прислал в типографию своего поверенного, якобы с «дополнительными документами» по контракту. Но этот человек... он не бумаги смотрел, Лиза. Он выспрашивал у Фомича в цеху, часто ли к нам заезжают знатные господа без экипажей с гербами. Верный Фомич сам приехал и рассказал мне это.

— Верный? Ты же говорил, что никому верить нельзя! — вскинулась я.

— До того, как ты стала его героем, было нельзя. Можно сказать, что это ещё одна хорошая новость, — отец посмотрел в мои глаза с такой любовью и уважением, что я почувствовала что-то отдалённо похожее на теплоту к этому человеку.

Но замерла, чувствуя, как внутри всё заледенело от новости о проверке.

— Аркадий начал понимать схему нашей работы, — тихо продолжил отец, глядя на огонь. — Он не дурак, Лиза. Он видит, что доходы типографии несоразмерны официальным заказам. Он подозревает, что мы целенаправленно и скрытно собираем крупную сумму. И он задаётся вопросом: зачем? Чтобы выкупить векселя и разорвать помолвку? Или чтобы вложиться в дело, о котором он не знает?

Настроение рухнуло, как карточный домик. Радость от гонорара графини сменилась острой колючей тревогой. Аркадий Столпянский, играющий во «влюблённого опекуна», был опасен в своем гневе. Если он поймёт, что я использую его же методы, чтобы ускользнуть из его сетей, он не просто рассердится. Он уничтожит нас одним росчерком пера.

— Он будет ждать момента, чтобы поставить нам подножку, — прошептала я, глядя на ридикюль графини. — Теперь каждый наш шаг должен быть тише падения снежинки.