В субботу 25 июня 841 года ближе к вечеру дворянин по имени Ангельберт бежал вместе со своим императором с поля боя в имперскую столицу Ахен. За несколько дней до того, как оказаться в Ахене, он сидел в своем шатре, слушая стоны раненых, перевозимых в повозках с поля боя, ржание измученных лошадей, звон металла; – патрули бдительно следили, не преследует ли их враг. Он не успел еще очистить меч от крови, как начал писать поэму, чтобы не забыть все, свидетелем чему стал. Произошедшее было слишком важно. Он хотел, чтобы его читатели запомнили ужасы страшной бойни, в которой он участвовал. Он писал о битве при Фонтенуа:

Мы почти ничего не знаем об Ангельберте – только то, что он рассказал нам в возвышенной и эмоциональной поэме: он был воином и дворянином IX века. Остальные умозаключения приходится делать самим. Мы знаем, что этим людям были не чужды сражения. На протяжении поколений они сражались плечом к плечу и сокрушали врагов, покоряли народы Европы, праздновали победы и делили военные трофеи со своими вождями. Предки их создали империю, которая охватила почти всю Европу и соперничала по влиянию с Римом. Границы ее тянулись от Северного моря далеко за Пиренеи, от Атлантического побережья Бретани за Дунай. Называли они себя франками.

Франки построили свою империю, опираясь главным образом на военные победы и завоевание одной территории за другой, пока под их властью не оказалась вся Европа от моря и до моря. Захватив земли, они стабилизировали новую территорию и население путем идеологической ассимиляции, предоставляя завоеванным народам возможность стать «франками». И покоренные народы с поразительной готовностью ассимилировались в конце VIII – начале IX века, желая получить свою часть от благ обширной империи. Франки одерживали победу за победой; было совершенно ясно, что Бог на их стороне. Эту истину наглядно доказывали размеры их империи.

Но пыль, кровь и пот на доспехах Ангельберта говорили о другом. Новый богоизбранный народ обратил оружие друг против друга. Сочиняя свою поэму, Ангельберт твердо знал, что со своего меча он стирает и будет стирать франкскую кровь. Он наверняка боялся, что это кровь его старых друзей.

Франкский политический и культурный консенсус, связывавший континент вот уже два поколения, трещал по швам. Ангельберт прибыл в Фонтенуа с императором Лотарем I, старшим сыном недавно скончавшегося Людовика Благочестивого. На протяжении последних двадцати четырех лет Лотарь был соправителем отца, но теперь ему пришлось воевать с двумя младшими братьями. Их армии состояли из семей, ныне разделенных. Друзья, которые совсем недавно сражались плечом к плечу, общались и любили, теперь с ненавистью смотрели друг на друга с противоположных концов поля боя.

Ангельберт не был наивным. Он прекрасно знал, что и в прошлом Францию (землю франков) не раз сотрясали раздоры. Мужчины правящей семьи более десяти лет враждовали друг с другом, и за это время умерший император подавил (надо сказать, с большим трудом) множество мятежей. Франки, единые в культуре и обычаях и правившие почти половиной континента, никогда еще не были настолько разделены. Даже когда раздоры поднимали свою уродливую голову, дело никогда не доходило до открытой войны. Ситуация никогда не была настолько страшной. Вплоть до сегодняшнего дня.

Само сражение было достаточно травматичным для Ангельберта, но хуже всего было то, что мятежники победили. Его император потерпел поражение. Мир перевернулся. В его поэме слышны стенания, возносящиеся к небесам наутро после сражения, хотя сам он пытается трезво проанализировать политическое и теологическое значение битвы. Насколько неопределенное будущее она предвещала? Именно на этот вопрос он пытался ответить. Ангельберт подчеркивал, что его вождь, Лотарь I, проиграл только из-за предательства. Его братья, короли Карл Лысый и Людовик Немецкий, стравили франков друг с другом. Ад разверзся, и демоны вырвались на свободу. Они понеслись по полям Франции, упиваясь кровавой резней, крахом королевств, сценами братоубийства.

Для Ангельберта Фонтенуа – это преступление, нарушение законов не только человеческих, но и божественных. Это преступление настолько страшное и всеобъемлющее, что жерла ада разверзлись, чтобы принять новых грешников.

В конце поэмы описана скорбь семей, потерявших своих близких, причем можно предположить, что оплакивают они не только своих родных, но и тех, кого знали во вражеском стане. Их страдания усугубляются масштабами насилия. Такое количество мертвых невозможно похоронить достаточно быстро. И обеим сторонам пришлось смотреть, как оскверняются тела их друзей. Ангельберт, который писал, что «сражаясь вместе с другими, видел, как свершается это преступление», рассказывает, как на поле боя слетались стервятники и сбегались волки. Хищники пировали трупами друзей и родных сражавшихся бойцов. Сама земля содрогнулась от бойни (Ангельберт использует латинский глагол horreo [дрожать], от которого происходит современное слово horror, ужас): «Поля дрожат, леса дрожат, дрожат даже болота».

Аудиторию Ангельберта составляли прежние товарищи по оружию, а ныне убийцы друг друга. Во Франции IX века они входили в ближний придворный круг отца Лотаря (а некоторые – и его деда, Карла Великого). Они общались и заключали браки. Они учились вместе. Их учили воевать, но культура их была литературной и религиозной, пронизанной поэзией и твердой верой в то, что франки играли важнейшую роль в священной истории. Они читали Библию и комментарии к ней и размышляли, что истории Ветхого и Нового Завета значат для современности. Франки верили, что Бог на их стороне, и верили настолько, что считали себя новым богоизбранным народом, явившимся вместо прежнего, иудеев. Франкские авторы, создававшие теологические, исторические и поэтические сочинения, искали в окружающем мире знаки промысла Божия. И Ангельберт видел эти знаки, хотя они были неутешительными.

Одна из последних строк поэмы перекликается с погребальной песнью. «Не стану далее описывать стенания и вопли [франков]: пусть каждый сдерживает свою печаль как может». Он сознательно цитирует Ветхий Завет, Книгу Иеремии 3, где пророк предсказывает мрачное будущее и говорит, что грехи Израиля принесут народу страшную, кровавую кару и будет слышен «жалобный плач» народа Израилева на дорогах. Ангельберт увидел, как в июне 841 года исполнилось это предостережение. Грехи народа, в том числе (наверное, особенно!) грехи развращенных правителей, возмутили Бога, и на франков обрушилась Его страшная месть. Мы видим, что Ангельберт пытался представить сражение в космической перспективе. И оглушительная тишина завершения поэмы должна была заставить слушателей почувствовать отчаяние, которое навлекли их грехи, и ужас кары, ими заслуженной.

Рыдания и стенания после Фонтенуа слышали несколько поколений. Примерно сто лет спустя хронист вспоминал, что «эта битва настолько ослабила силу франков, и их знаменитое мужество настолько ослабело, что после нее они стали неспособны не только расширять свое королевство, но даже защищать его границы»[2]. В XII веке монах-хронист описывал жестокий захват Иерусалима христианами во время Первого крестового похода, вспоминая былые прецеденты. В 1099 году, накануне того, как христиане после захвата Иерусалима начали вырезать мусульман, этот монах описывал яркий свет, возникший на ночном небе перед последней битвой. Знак этот предвещал «великое пролитие человеческой крови»[3]. Пророческий знак был важен для автора, потому что, по его словам, прежде такое случалось лишь несколько раз – и впервые – перед «прискорбной войной между сыновьями Людовика Благочестивого». Другими словами, монах-хронист XII века – возможно, не намеренно, но располагая преимуществом временно́й дистанции – отчетливо видел то, что Ангельберт мог только почувствовать: битва при Фонтенуа и гражданская война франков потоками крови смыли старый мир и создали новый. Европа более не была прежней.

Верденский раздел империи Карла Великого в 843 году

Мир Каролингов 800 г. На карте отмечены важные места, упомянутые в книге