Но никогда не теряйте надежды. Мы нашли его в одном из киосков «Союзпечать», где тогда стали продавать всякую всячину, к печати не имевшую никакого отношения, вроде моего знаменитого перочинного ножа. Стоил «софиста-твист» дороговато, и мне пришлось добавить Чельцову примерно половину стоимости, но он объяснил мне, что раз это я втравил его во всю эту историю с Мышкиной, то мне и расплачиваться. Взамен я заставил его пообещать, что всё мороженое и хрустящая картошка до конца четверти – за его счёт.

«Софиста-твист» оказался клёвой штукой. Длинная узкая полоска бархатной ткани с прорезью по центру, по периметру прорези вшита гибкая проволока. Как нам объяснила продавщица, если в отверстие просунуть длинные волосы, а потом закрутить проволоку, можно делать сложные причёски различных видов. Она показала нам на себе, как это делается, и мы остались в восторге: стало ясно, что Мышкину ждёт фурор в нашем 6-м «А», да и вся наша параллель наверняка умрёт от изумления. Алёнке, как всегда, удалось попасть в самую точку.

По дороге на Птичий рынок, располагавшийся неподалёку от метро «Площадь Ильича», мы интенсивно экспериментировали с новым приобретением. Чельцов надевал его на руку, на ухо и на нос, потом придумал закручивать в него два фломастера и рисовать обоими одновременно странные узоры, так что изрисовал всю последнюю страницу моей тетрадки по английскому. В конце концов, уже на подъезде к «Площади Ильича», ему пришла в голову безумная идея закрутить в «софиста-твист» карандаш и ластик, чтобы одновременно рисовать и стирать нарисованное. При попытке выполнить этот трюк проволока внутри заколки с сухим щелчком лопнула, и он остался сидеть в вагоне метро с удивлённым выражением лица и сломанным подарком своей любимой девушке в руках.

– Доигрался? – спросил я стальным голосом моей мамы.

– Сломалась… – пролепетал Чельцов.

– Само по себе ничего не ломается, – я всегда мечтал сам отчеканить эту фразу, которую так часто слышал всё своё детство.

– И что делать? Завтра уже дарить!..

Наш план явно давал трещину. Денег на покупку новой заколки не было. Предложение «подарить как есть, может, не заметит» было обоими нами отвергнуто. Заметит! Ещё одной идеей было купить нормальную человеческую заколку для волос и каким-то образом напялить на неё «софиста-твист», но мы поняли, что ничего красивого таким образом получить не сможем и только напугаем Мышкину.

Уже когда мы ехали назад, рассматривая купленных на Птичьем рынке трёх рыбок гуппи и одного меченосца в банке с водой, спасительная идея пришла в голову Чельцову:

– Нам нужна проволока! Мы вытащим сломанную и вставим туда новую.

Мы вытащили. Для этого пришлось немного разорвать «софиста-твист», но я сказал, что мама сможет зашить его так, что фиг отличишь. Проволока оказалась тёмного цвета, очень тонкая, но при этом абсолютно гибкая и не ломкая – пожалуй, только Чельцов мог её сломать столь непринуждённо.

– Ну и где мы возьмём похожую проволоку?

– Не обязательно похожую. Её же не видно будет. Любую можно, главное, чтобы не ломалась.

– Откуда брать-то её? Разве что на помойке поискать, – предложил я.

Дарить любимой девушке вещь, запчасти которой позаимствованы на помойке, было не очень-то комильфо, но Чельцов признал, что другого выхода нет. Мы немного побродили вместе с рыбками вокруг мусорных контейнеров у него во дворе, даже заглянули внутрь, но никакой проволоки не обнаружили.

– Ни один дурак хорошую проволоку не выбросит, – с уверенностью заявил Чельцов. – Это противоречит здравому смыслу.

У меня возникла мысль.

– В школе раздевалки в спортзале запирают на алюминиевую проволоку, помнишь? Надо прокрасться туда и стырить её.

Чельцов ответил, что алюминиевая не подойдёт: она быстро ломается, Мышкина не успеет сделать ни одной причёски. Либо хуже того: сделает причёску, придёт на дискотеку, а там проволока хлоп – и вся причёска превратится в кошмар. Я и сам это понимал. Но мы оба сходились на том, что проволоку придётся где-то выкрадывать.

– Гараж! – просиял я. – Надо проникнуть в гаражи!

Я указал на длинную кирпичную стену гаражного кооператива в соседнем дворе. Мы периодически бывали там в минуты, а точнее, часы свободного времени. По забору можно было легко забраться на крышу ближайшего гаража, после чего мы либо сидели там и строили себе эскимосский дом иглу из снега, либо бегали туда-сюда по сообщающимся крышам гаражей, выводя из себя сторожа, который вылезал из ремонтного гаража и гонял нас с лопатой по всей территории кооператива.

– Если мы прорвёмся в ремонтный гараж, там точно можно будет найти проволоку! Там много всякого инструмента и прочего хлама.

Он поглядел на гаражи.

– Хорошая идея. Даже странно, что ты это придумал.

– Приходится работать мозгами, когда лучший друг скудоумный.

Мы прошли к гаражам привычной тропинкой, поставили банку с рыбками в глубину куста, чтобы местная малышня не нашла её, легко залезли на решётчатый бетонный забор и оттуда аккуратно перебрались на крышу ближайшего гаража. Ремонтный бокс был открыт – следовательно, сторож сидел (а скорее всего, спал) на боевом посту.

– Сторожа я беру на себя, – сказал я с интонацией профессионального бандита. – Тебе останется найти проволоку, пока он будет за мной гоняться.

Чельцов засопел, но согласился. Он только очень настойчиво попросил, чтобы я гонял хранителя проволоки подольше, потому что остаться один на один с усатым сторожем в ремонтном гараже, как следовало из лёхиных слов, не было мечтой его жизни.

Однако в тот день сторож, похоже, спал крепче обычного и проснулся, только когда я принялся изо всех сил топать по крыше его гаража. Тогда он выбрался наружу и начал, по своему обыкновению, орать, используя сверх всякой меры странное словечко «буде», которое всегда смешило нас больше всего:

– Ты что делаешь, мерзавец! Вот я тебе буде врежу! Я тебя буде поймаю, то ментам сдам! Буде тебя ухвачу, в детскую комнату милиции пойдёшь!

– Сперва буде поймайте, – мирно предложил я, перепрыгивая на соседний гараж. – А то вы всё только разглагольствуете.

Сторож метнулся обратно к себе и немедленно выскочил оттуда с длинной жердью, при помощи которой обычно сгонял мальчишек с крыш. Я преспокойно разгуливал неподалёку от него, постепенно передвигаясь с одного гаража на другой, чтобы увести сторожа от его штаб-квартиры. Чельцов, лежавший без движения на крыше ремонтного, поднял голову, но я махнул ему рукой: рано.

Борьба со сторожем и его палкой продолжалась довольно долго. Вообще-то я бы легко мог ухватить его жердь и выкинуть её к чёрту, но задача была удерживать его подольше, чтобы у Чельцова было время пробраться в ремонтный гараж и отыскать там медную проволоку, которой он якобы видел там когда-то целый моток. Поэтому в течение минут двадцати мы со сторожем веселили друг друга без какого-то эффекта: я кричал, что ему нужно научиться бросать невод, как в сказке о рыбаке и рыбке, а он орал, что я «хамло интеллигентное» и что сейчас придёт какой-то Михалыч и меня буде отловит, после чего буде выдерет и буде сдаст милиции.

И вдруг, когда я уже планировал лишить сторожа его бесполезного оружия, я услышал откуда-то сбоку грохот мощных шагов по жести. Я оглянулся и обмер: на меня со стороны ворот бежал по крышам гаражей неизвестный мне грузный мужик. Он бежал, широко улыбаясь и столь же широко раскинув руки.

– Михалыч! – завопил сторож снизу, отбрасывая палку в сторону. – Держи его!

– Полундра, Лёха! – примерно тем же голосом заорал теперь уже я и помчался к ремонтному гаражу, мечтая только о том, чтобы под Михалычем провалилась грохочущая железная крыша.

Из ремонтного выбежал растерянный Лёха. Обе его руки были заняты какими-то железками.

– Чельцов, беги! Их двое! – героически кричал я, фактически закрывая его своим телом во имя любви.

И Чельцов побежал, громко звякая при каждом шаге, поскольку не только руки его, но и карманы были заполнены награбленным добром.

Мне удалось спрыгнуть на забор и с него на землю буквально в двух метрах от широких объятий Михалыча.

– Уйдёт буде! – услышал я весёлый крик сторожа и, волоча ушибленную при падении ногу, действительно буде ушёл.

Мы бежали почти до самого чельцовского дома, и ни одна школьная стометровка не давала такого рекорда, какой выжали мы в тот день. Только забежав в подъезд, мы смогли перевести дух.

– Кто такой этот… второй? – еле-еле выговорил Чельцов, задыхаясь от самого быстрого бега в своей жизни.

– Ми… Михалыч какой-то, – ответил я. – Друг нашего сторожа. Не знаю, откуда взялся… Жуткий тип! Ты это… проволоку буде нашёл?

– Нашёл я твою проволоку! Вон, смотри! – Чельцов опустился на колени и принялся вытаскивать из всех карманов свою добычу.

Мы сидели на корточках и смотрели на груду железа, которую он вывалил передо мной. Здесь было много чудесных вещей. Саморезы, напильник, ржавый гаечный ключ, точильный камень, несколько металлических скоб. Среди всего этого хлама красовался небольшой моток прочной медной проволоки.

Некоторое время в подъезде слышалось только наше тяжёлое дыхание.

– Слушай, Чельцов, а зачем тебе всё остальное-то понадобилось?? Точильный камень Мышкиной не подаришь. Зачем?

Он посмотрел на меня своими светло-голубыми глазами с каким-то безумным выражением, которое мне было отлично знакомо. Каждый раз, когда он вот так смотрел на меня, мы оба понимали: наша жизнь существует ради приключений, и мы никогда не сможем ответить на вопрос «Зачем?». Мы его себе не ставили. Мы просто жили последние годы своего детства на всю катушку, пили свою свободную, наполненную неожиданностями жизнь по глотку, смакуя и получая удовольствие от каждого дня. Вот сейчас мы сидели на корточках в полутёмном подъезде хрущёвской пятиэтажки, испытывая счастье от того, что ушли от погони, а между нами на плиточном полу лежала груда шурупов, гаек и искорёженных инструментов – и, хотя мы не представляли, что с ними делать, мы точно знали, что что-нибудь интересное обязательно придумаем.

Знали мы и то, что скоро наши безудержные проделки закончатся. Начнутся взрослые игры: экзамены, аттестат, необходимость выбора профессии и подготовка к поступлению в институт, половое созревание и неизбежные проблемы с девушками, родителями и деньгами. На всё это наложится распад страны и начало новой эпохи, о которой мы ещё даже не подозревали. А пока нам было интересно всё, что мы видели вокруг, – в том числе и саморезы с точильным камнем.

– Санаев, атас! – вдруг вскочил Чельцов. – Мы забыли там рыбок!..

На следующий день в школе обе наши девушки получили свои самые вожделенные подарки. Шныряева была страшно рада рыбкам, которых нам пришлось забирать из куста уже вечером, дождавшись полной темноты из опасения быть пойманными Михалычем. Рыбки выжили на холоде, хотя и стали сильно более флегматичными, чем когда мы приобретали их. А Мышкиной достался «софиста-твист» – немного истерзанный, но аккуратно зашитый моей мамой. Вскоре на очередном свидании она призналась Чельцову, что новая заколка держит волосы намертво в любом положении, так что все подружки только удивляются и завидуют. Ничего удивительного: на свете не было больше ни одного «софиста-твиста» с такой толстой и крепкой медной проволокой внутри.

Отгуляв 8 Марта, которое как я, так и Чельцов провели в жёсткой блокаде со стороны мам, сестёр и бабушек, в шуршании праздничных открыток и обёрток от мимозы, в этих ужасных «Ну Лёша, скажи тост, чего ты желаешь своей маме?», мы вновь вернулись в школу. 9 марта, как я уже упоминал, у Чельцова день рождения, и в этот день в школе он собирал ответную дань с девочек, которые имели честь получить от него подарки всего лишь два дня назад.

Перед уроками я поставил рубль пятьдесят (больше не было), что Мышкина подарит Лёхе новый электрокалькулятор (прежний он расколотил на днях). Чельцов возражал, что на калькулятор у Мышкиной денег не хватит ещё многие годы, поэтому подарком, скорее всего, будут какие-нибудь варежки из собачьей шерсти, связанные её бабушками. Его ставка тоже составила полтора рубля, которых у него, правда, не оказалось.

Но на этот раз Мышкина выступила оригинальнее, чем мы думали. Мы проиграли оба: Чельцов неожиданно для себя получил небольшую коробку, завязанную красным бантом, а в коробке лежали десять воздушных шариков самых разных цветов.

Это был нестандартный, нетривиальный подарок, так что некоторое время мы даже немного опешили и не понимали, что с ним делать. Просто прийти домой, надуть их и смотреть, как они постепенно сдуваются, было бы совершенно неинтересно – этот вариант мы отвергли с порога. Чельцов предложил привязать их к люстре и расстрелять из духового ружья, которое мои родители прятали от меня за шкафом в своей спальне. Но я сказал, что, услышав звуки разрывов, соседи непременно решат, что в нашей квартире происходит ожесточённая перестрелка, устроят скандал и вызовут милицию, после чего ружья мне вообще не видать как своих ушей.

Мы не смогли придумать ничего более путного, поэтому решили зайти по дороге из школы домой к Раковецкому и показать шарики ему.

Вообще-то мы к нему ходили редко, хотя его дом находился совсем рядом с моим. Всё дело было в том, что Раковецкий проживал со своим дедушкой, который обладал взрывным темпераментом, и, хотя он ни разу ничего плохого нам не сделал, мы его страшно боялись. Как-то зимой мы страшно продрогли и заявились к Раковецкому погреться, но, пока шли, вспомнили о дедушке, и у самой двери квартиры меня обуял необъяснимый ужас. Когда Чельцов позвонил в дверь, я со всех ног рванул обратно к лифту. Дверь ожидаемо открыл дедушка Раковецкого. Чельцов, внезапно обнаружив себя в одиночестве один на один с чудовищем, залепетал:

– Мы тут… мимо проходили… Холодно… Санаев сказал, что…

– Где Санаев? – рявкнул дед Раковецкого, и я отчаянно замолотил обеими руками по кнопке вызова лифта. Чельцов рванул следом за мной. Оказавшись внизу, мы оба хохотали до слёз, но от страха перед зловещим дедушкой так и не избавились.

Однако на этот раз нам сопутствовала удача: дедушки дома не оказалось, Раковецкий был один. Он внимательно рассмотрел наши воздушные шарики и сказал одно:

– Бомбочки.

Точно! Как же мы раньше не догадались! Всем известно, что наилучшим способом применения воздушных шариков является изготовление бомбочек. Для этого шарик наполняют водой, завязывают и кидают со всей силы из окна. Для этой увлекательной игры вам пригодится балкон – с него гораздо удобнее кидается, – а внизу очень желателен асфальт, потому что от столкновения с ним шарик взрывается значительно более зрелищно. А вот кусты-деревья вам только помешают, потому что столкновение бомбочки с ветками производит жалкое впечатление.

Все эти правила игры мы знали хорошо, и, на счастье, в квартире Раковецких имелся балкон, а под ним – ровная асфальтовая дорожка, привлекавшая нас не только своим новеньким покрытием, но и редкими прохожими. Ведь (как тоже известно всем) наилучший эффект бомбочка производит, падая непосредственно перед проходящим внизу человеком. Человек этот идёт себе куда-нибудь в магазин, домой или в ЖЭК, ему тоскливо и скучно, ничего интересного у него в жизни не происходит. И вдруг перед ним на землю с грохотом обрушивается яркий, туго наполненный водой воздушный шарик, обдавая его тучей брызг. Конечно же, у него резко улучшается настроение, он начинает вновь чувствовать интерес к жизни, а повседневный поход в магазин превращается в удивительное приключение, которое он будет вспоминать ещё минимум неделю.

Не все, правда, понимают это сразу. Некоторые люди вместо того, чтобы улыбнуться (ну не каждый же день тебе запросто дарят воздушный шарик!), поднимают голову и начинают осыпать нас проклятиями, грозить милицией и кричать, что непременно найдут нас и надерут нам уши. Нас с детства удивляло такое отношение к сюрпризам, поэтому из наших собственных квартир мы на всякий случай избегали играть в эту игру. Квартира Раковецкого, находившаяся на десятом этаже, представляла в этом смысле идеальную базу для бомбометания.

Мы не ждали ни секунды. Распотрошив коробку с мышкинским подарком, мы метнулись в ванную, где принялись за изготовление разноцветных снарядов. Каждому досталось по три шарика, которые мы бережно наполняли водой примерно на пол-литра, чтобы было удобно кидать и чтобы они не лопнули по дороге к балкону (такие случаи бывали, и не всегда они оставляли родителей равнодушными). Десятый шар мы решили обозвать «водородной бомбой» – каждому советскому школьнику было известно, что это самое смертоносное оружие в мире, и мы все гордились, что оно изобретено у нас в СССР, потому что, если скинуть водородную бомбу на Америку, от неё вообще ничего не останется. Мы залили в последний шарик не меньше литра воды и, завязав, бережно отнесли на балкон, чтобы скинуть нашу водородную бомбу в самую последнюю очередь.

Для начала Чельцов весьма метко запустил бомбочку прямо перед тремя первоклашками, бесцельно пробегавшими мимо. Они, разумеется, немедленно забыли, куда бежали, и принялись в восторге кидаться в нас снежками из тающего, почерневшего сугроба. Я сбросил этой малышне ещё одну бомбу, и они радостно побежали дальше.

Раковецкому досталась мама с коляской, которая, увидев перед собой взрыв жёлтого шарика, немедленно развернулась и столь же флегматично побрела назад из зоны бомбометания, даже не поглядев наверх. Ребёнок в её коляске тоже не выразил никакого интереса к нашим снарядам. Ну да ничего, лет через десять войдёт во вкус.

Сразу несколько бомб досталось рыжему коту, который ловко сумел избежать попаданий и мгновенно дёрнул в кусты, закалённый многолетним опытом.

Больше всего не повезло Чельцову. Он очень удачно попал лиловым шариком в метре от старушки, которая медленно передвигалась по двору, но она то ли слабо видела, то ли слабо слышала, то ли всё вместе – по крайней мере, реакция её была нулевой. Чельцов предположил, что она пережила Великую Отечественную, поэтому разрывы бомб у самых ног ей не в новинку. Пока мы спорили о том, стоит ли проверить эту гипотезу ещё одним залпом, Раковецкий обратил наше внимание, что к дому неторопливыми шагами приближается солидный мужчина в шляпе и чёрном пальто. Он шёл прямо, размеренно, в стабильном темпе прямо по центру асфальтовой дорожки, представляя собой идеальную мишень. Это явно был человек основательный, с крепкими нервами, умеющий ценить яркие сюрпризы, которые подбрасывает ему жизнь (точнее, в данном случае мы трое).

– Вон тот в шляпе ща огребёт, – уверенно сказал Раковецкий и поднял «водородную бомбу».

Мы слегка пригнулись за балконный парапет, чтобы в случае чего спрятаться от взоров основательного человека. Прошло несколько томительных секунд, после чего Раковецкий со страшным возгласом «кия!» запустил бомбу вниз.

В тот день мужчина в шляпе мог бы испытать на себе всю мощь нашего главного калибра и лишиться шляпы, но их обоих спас именно вопль Раковецкого. Услышав это страшное «кия!», он резко остановился, поднял голову и с большим интересом прицельно воззрился на наш балкон и на нас, так что последнее движение Раковецкого точно не укрылось от его взгляда. Спустя ещё две секунды «водородная бомба» взорвалась на асфальте прямо у него под ногами, обдав ему все брюки и пальто холодной водой.

Мы ожидали, что Раковецкий будет бурно радоваться своей удаче, может быть, даже скакать от счастья на одной ноге. Но он почему-то не делал этого. Он стоял не прячась, молча, столь же пристально смотря вниз на мужчину, как и мужчина – на него.

– Э… Это же мой дедушка, – сказал он очень грустно и отчётливо, а дедушка, наверно, в этот момент внизу сказал себе таким же тоном: «Это же мой внук Раковецкий».

Хорошо, что я не слышал и не видел продолжения. С быстротой молнии мы с Чельцовым, не сговариваясь, бросились с балкона в комнату, из комнаты – в прихожую, где, едва закинув ноги в ботинки, похватали куртки и выбежали из квартиры. На лестничной клетке мы услышали, как лифт начал своё движение вверх. Мы мчались вниз по лестнице, будто мокрый дедушка преследовал нас по пятам, и остановились, только добежав до моего дома, находившегося в соседнем дворе.

Я до сих пор поддерживаю хорошие отношения с Раковецким, ныне уважаемым топ-менеджером крупного российского банка, но ни разу за все эти годы так и не решился спросить, что было с ним дальше в тот трагический день.

Все мы с третьего класса состояли во Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина. Когда нас туда принимали, мы очень гордились собой и своим новым общественным статусом: вчера ты был ещё октябрёнком, малышнёй в общем-то, а тут ты пионер, взрослый человек, да и галстук на тебе красивый. В день, когда нас торжественно приняли в пионеры в главном музее страны – Музее Ленина на площади Революции, – я возвращался домой из школы на автобусе и увидел там свою бывшую одногруппницу из детского сада Иру Санарову, в которую был влюблён несколько лет подряд. Она ехала вместе с бабушкой, поэтому подойти к ней я не решился, зато я расстегнул куртку, чтобы они обе увидели мой пионерский галстук, только сегодня повязанный на шею, и чтобы Сатарова поняла, каким большим человеком стал её бывший.

Всякие ритуалы при приёме в пионеры – типа «пионерской тетради», отдания чести «будь готов – всегда готов», разучивания гимна и клятвы («Я, Алексей Санаев, перед лицом своих товарищей торжественно клянусь…»), казались нам бессмысленными, но и не сильно обременяли. В целом нам нравилось быть пионерами, для нас этот статус не был пустым звуком. Хотя бы потому, например, что «честное пионерское» слово имело серьёзный вес и нарушать его считалось совершенно позорным. Когда кто-нибудь из одноклассников утверждал, что видел вчера в Измайловском парке лося, мы недоверчиво спрашивали:

– Дай честное пионерское?

И если он говорил просто «Да честное слово!», мы отвергали его слова как нелепицу и враньё. А если он говорил «Честное пионерское!», значит, точно – был лось.

Вообще сейчас трудно даже сказать, как мы относились к пионерии, к Ленину или к советской власти. Оголтелых фанатиков среди нас точно не было, оппозиционеров тоже. Другой власти мы никогда не знали и не представляли, что она бывает. Скорее всего, большинство из нас никогда даже не задумывались, нужны ли нам все эти церемонии вроде торжественной клятвы пионера, дежурства у бюста Владимира Ильича, пионерского салюта правой рукой, гимнов и значков. К шестому классу мы перестали бережно гладить пионерский галстук, кроме как по праздничным дням, повязывали его как бог на душу положит, он вечно был испачкан синими чернилами, а концы его обкусаны в ходе напряжённых контрольных по математике. Кто-нибудь из учителей в минуты гнева, когда ты стукнул, к примеру, Сидорину линейкой по руке, мог среди прочего сказать:

– …Кроме того, Санаев, во что ты превратил свой галстук?! Ты разве не знаешь стихов: «Как повяжешь галстук – береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!» Ты же неглупый парень… – и так далее.

Но мы на это не реагировали.

Реагировать приходилось лишь на периодические пионерские собрания, которые должен был проводить совет нашего отряда. Пионерская организация школы была устроена так, что все пионеры считались членами дружины, а каждый класс представлял собой пионерский отряд, из которых эта дружина складывалась. Став пионерами, мы узнали, что каждый отряд должен выбрать свой совет, а у совета должен быть председатель. Наша тогдашняя классная руководительница Зинаида Ивановна, разумеется, сразу же настойчиво предложила избрать председателем совета отряда Арсена Азарского, чья мама возглавляла родительский комитет. Но мы были к этому готовы и Азарского выбирать отказались. С чего это? В стране перестройка, пора бы и выборы организовать по-честному. Зинаида Ивановна, не ожидавшая от третьеклассников такого упорства, пошла на попятную (чего мы, в свою очередь, тоже не ожидали) и разрешила провести настоящие выборы – с бюллетенями и выдвижением кандидатов.

Кандидатов было выдвинуто двое: я и Волкова, и так как голосование было открытым, то все мальчики единогласно проголосовали за меня, а девочки, тоже все разом, отдали свои голоса за Волкову. Учитывая сильный гендерный дисбаланс в нашем классе, шансов у меня не оставалось. Волкова стала председателем совета отряда, а я – её заместителем.

С тех пор нам приходилось периодически проводить заседания совета отряда, чтобы несчастная Волкова могла отчитаться о проделанной работе, просиживая часы на заседании уже совета всей пионерской дружины. И так как для каждого из заседаний нужно было придумывать повестку дня, я нисколько не завидовал участи нашей главной отличницы.

Перед весенними каникулами Волкова побывала на очередном заседании совета дружины и вернулась хмурая и раздражённая.

– Они хотят, чтобы мы провели заседание совета отряда перед каникулами. Ждать не могут, им отчитываться перед районной пионерской организацией, – шепнула она мне на биологии, где мы сидели вместе.

– Ну давай проведём, чего такого, – откликнулся я. – Надо только повестку придумать.

– Так в этом всё и дело! – заскрежетала зубами Волкова, так что даже Василий Сидорович неприязненно посмотрел в нашу сторону. – Что обсуждать-то?

– Волкова, Санаев, тихо! – своим гулким басом пророкотал Василий Сидорович, которому приходилось поминутно одёргивать кого-то, поскольку его объяснения про инфузорию-туфельку никто и не думал слушать.

Волкова нервно дёрнула плечами и шепнула:

– Может, субботник организовать?

– Да ты чего, – возразил я. – Ещё снег не растаял, какой субботник! И потом, он же будет ко дню рождения Ленина, 22 апреля. Может, опять объявить ярмарку выпечки в помощь пострадавшим от землетрясения в Армении?

– Абдулина, сейчас за дверь пойдёшь! – раздался окрик биолога.

– Ага, конечно, – саркастически отреагировала Волкова, не слушая Василия Сидоровича. – Уже три раза проводили эти ярмарки в пользу пострадавших, я уже этой выпечки видеть не могу, и жертвы землетрясения наверняка тоже.

– Да, и я тоже, – согласился я. – Ну тогда…

В этот момент Василий Сидорович неожиданно взревел:

– Кулаков! Прочь из класса!

Мы все дружно оборвали свои увлекательные беседы и обернулись к несчастному двоечнику Кулакову, который понуро встал и поплёлся к двери.

– Кулаков! – осенило нас с Волковой практически одновременно.

Решение было найдено. Мы должны «проработать» Кулакова, вот какой будет наша повестка для заседания совета отряда. «Проработаем» его за его двойки и плохое поведение на биологии, а потом «возьмём на поруки» всем отрядом, отчитаемся этим перед советом дружины и спокойно уйдём на каникулы.

В те годы это была уходящая, но всё ещё нередкая практика. Коллектив должен помогать отдельным своим товарищам, которые испытывают трудности с учёбой, поведением, взаимодействием, у кого конфликты с учителями или даже с друзьями. В сегодняшней школе это будет выглядеть диким, но для нас было совершенно естественно собраться и обсуждать проблемы и ошибки кого-то из наших одноклассников, после чего предлагать ему помощь и поддержку – это и называлось «брать на поруки». Вроде бы объект таких обсуждений мог запросто отказаться и не явиться на заседание, но являлись все. И мы делали это от души. Мы верили в советские идеалы коллективной взаимопомощи, жить которым оставалось уже совсем чуть-чуть.

– Ребята! Минутку! – сразу после звонка на перемену низенькая Лена Волкова запрыгнула на стул. – Завтра после пятого урока состоится пионерское собрание! Мы будем обсуждать успеваемость и поведение нашего друга Кулакова!

Все спокойно покорились судьбе.

– Так там шестым уроком физра стоит! – лениво откликнулся Сафроненко.

– Физкультуру мы отменим! – провозгласила Волкова, вызвав дружное «ура!». Дела пионерской дружины имели абсолютный приоритет перед уроками. Я же говорю, в пионерии были свои безусловные плюсы.

Собрание состоялось в кабинете химии, штаб-квартире нашей классной руководительницы Тамары Михайловны Мензурки. Участия в заседаниях совета отряда она не принимала, по её словам, надеясь на нашу сознательность, и это давало нам возможность вести себя свободно и вообще получать от собраний удовольствие, тем более что большинству присутствующих там и делать ничего не надо было – разве что поднимать руку при голосовании и иногда от скуки галдеть.

Но Волкова принимала всё происходящее вполне серьёзно. Мы с ней вдвоём уселись за учительский стол, после чего я дал ей слово, а она его взяла.

– Товарищи! – сказала она зычным голосом настоящей отличницы, выйдя к доске и захватив в лёгкие побольше воздуха, будто собиралась читать стихотворение Тургенева в прозе. – В обстановке огромного трудового подъёма и творческого энтузиазма весь советский народ выполняет решения исторического XXVII съезда КПСС, правда ведь?

Мы согласились с этим бесспорным утверждением.

– И тем не менее есть ещё отдельные личности, которые тянут нашу страну и наше общество назад. Сегодня на повестке дня у нас один, но непростой вопрос. Это вопрос успеваемости и поведения нашего одноклассника Максима.

Все с удивлением подняли головы. Немногие помнили, что Кулакова зовут Максим. Кулаков и сам поднял голову и оглянулся – удивлённо и несколько затравленно.

– Максим Кулаков, – продолжала Волкова, – хронически нарушает дисциплину на уроках, портит нашему классу всю картину успеваемости. Кто, например, набрал в столовке апельсиновых косточек и стрелял ими в одноклассников на уроке истории при помощи резинки от трусов?

– Почему сразу Кулаков? – возмущённо прервал её «наш одноклассник Максим». – Все кидались! Рудаков кидался, Гогулин, Санаев с Чельцовым. Ты тоже, кстати, Волкова!

– Да, – нехотя согласилась Волкова. – Я вынуждена была кинуть несколько косточек в ответ. Но начал-то ты, Максим! И именно тебя за это в очередной раз выгнали из класса!

Кулаков заныл:

– Мне Сафроненко сказал, что…

– А это совершенно неважно! – воскликнула Волкова тоном Мензурки, и все мы поняли, какую фразу она произнесёт следующей: – А если он тебе скажет из окошка прыгнуть??

Кулаков тоскливо посмотрел на окошко, за которым переливался солнечным светом и воробьиным щебетом весенний день, который он, Кулаков, вынужден был тратить на пионерское собрание. На сакраментальный вопрос всех учителей Советского Союза он ничего не ответил.

– Нет, Максим, так дальше нельзя! Ну ты же неглупый парень! Неужели ты не понимаешь, что позоришь весь наш класс и… ещё это, как его…

– Гордое звание советского пионера, – подсказал я ей шёпотом от нечего делать.

– Совершенно верно, и гордое название советского пионера! – выдохнула Волкова. – Вы только полюбуйтесь, что написал Кулаков в сочинении на тему «Моя комната».

– Что? – с большим интересом спросил Кулаков.

– Вот он пишет: «Справа у стены стоит кровать. За ней идёт шкаф».

Все было засмеялись, но резко подавили смех, потому что смеяться над товарищем, которого прорабатывают на пионерском собрании, некрасиво и не полагается.

– Куда он идёт, Максим? – не унималась Волкова. – Ведь это же шкаф!

Кулаков опустил голову и не отвечал. Когда тебя прорабатывают, лучше вообще хранить молчание – так быстрее всё закончится, это вам подтвердит каждый порядочный советский пионер.

– «Товарищ» он пишет с мягким знаком на конце, а «помощь» – без, ну разве так можно?

Все немного притихли, поскольку примерно две трети класса писали эти слова именно так.

– А «товарищ» надо без мягкого? – беспокойно спросил кто-то громким шёпотом у соседа.

Волкова продолжала вбивать гвозди в крышку гроба общественной репутации Кулакова.

– Теперь математика. И угораздило же тебя, Максим, написать такой ответ в задаче номер 218!

– А какой? – раздались голоса из зала: все были заинтригованы.

– В задаче требовалось установить, сколько пересечений имеют два графика. И вот Кулаков пишет ответ: «Графики пересекаются в одном месте».

Пацаны дружно загоготали, а девочки зашикали на них.

– Так дальше нельзя! Мы должны взять Максима на поруки! – объявила Волкова. – Мы обязаны помочь нашему товарищу.

Девчонки из числа отличниц и хорошисток мгновенно согласились взять на себя обязанности по мучению Кулакова. Кто-то обязался заниматься с ним два раза в неделю русским языком, кто-то математикой, кто-то даже историей. Примерно через пять минут всё свободное время Кулакова было расхватано подвижницами, готовыми ради благородной помощи товарищу (без мягкого знака) приходить к нему домой и делать с ним (а фактически за него) домашнее задание.

– Мальчики тоже должны внести свой вклад! – злорадно выкрикнула Волкова и повернулась ко мне.

– Ну мы не против, – растерянно сказал я. – Только девочки ведь уже все предметы разобрали.

– Информатика! – вдруг выкрикнул Сафроненко, вспомнив, что ему требуется напарник для компьютерной игры-стрелялки Wolfenstein. – Я з-займусь с Кулаковым информатикой! Мы всю п-программу повторим до конца учебного года!

Приунывший было Кулаков мгновенно воспрял и с признательностью поглядел на своего друга. В тот момент, как мне кажется, он был счастлив, что является членом пионерской организации.

Волкова понимающе вздохнула.

Пришли весенние каникулы – самые радостные, наполненные предвкушением лета. Среди тающих сугробов, покрытых чёрным налётом дорожной пыли, расцвела мать-и-мачеха, а дороги во дворах покрылись ручьями, по которым малышня, как и мы когда-то очень давно, гоняла кораблики из пенопласта с бумажными парусами, надетыми на мачту-спичку. Весенние каникулы – самые короткие, но зато за ними следует и самая короткая четверть, и она уже не может ни на один день вытеснить радости от солнечных бликов на лужах и от ощущения предстоящей свободы.

На весенних каникулах мы с родителями ездили к бабушке с дедушкой, где я выпросил у дедушки его старую, но добротную ручную кинокамеру. Управляться с ней было сложно, и я сейчас помню только то, что для съёмки нужно было крутить ручку. Дедушка, любивший запечатлевать цветы и яблони на нашем дачном участке (а также изредка – нас с сестрой), давно уже ничего не снимал и согласился отдать мне это сокровище, хотя и выразил при этом свою стопроцентную уверенность, что камеру я непременно разломаю на мелкие куски, как разломал ранее его шагомер и электрическую железную дорогу производства ГДР.

Я принёс камеру домой, совершенно не понимая, что с ней делать, и, чтобы было легче об этом размышлять, пригласил Чельцова.

По телевидению тогда шёл сериал с завораживающим названием «Визит к Минотавру». Ни я, ни Чельцов его не смотрели и даже толком не знали, о чём там шла речь, но мы чувствовали очень живую аналогию между этим «Визитом к Минотавру» и нашими визитами к Мышкиной, направленными на покорение её сердца. Временами эти походы и правда были столь же яркими, как самый остросюжетный детектив.

Именно поэтому в весенний день, когда делать было нечего (в такие дни всегда изобретаются лучшие проделки), к нам пришла гениальная мысль снять гениальный фильм о том, как мы едем к Мышкиной и какие препятствия подстерегают нас на пути к ней.

Особенностью всех подростковых авантюр является то, что, когда их начинаешь, абсолютно не думаешь о том, что будет дальше. Это придаёт им особую остроту и притягательность. Вот решили мы снять гениальную кинокартину. А дальше что? О чём она будет, кто её герои (кроме нас, разумеется), каков её жанр и чем она закончится? Всего этого мы совершенно себе не представляли.

Поэтому, не раздумывая ни секунды, мы взяли толстую тетрадь по английскому, очень кстати оказавшуюся под рукой, открыли её где-то посередине, и на чистой странице я недрогнувшей рукой вывел название, которое у нас родилось сразу и безошибочно:

Кровавый визит к Мышкинои

Некоторое время после этого мы ели бутерброды с кабачковой икрой, которую я обнаружил у себя в холодильнике, и рассуждали о жанрах кинофильмов. Мы определяли, какой будет наша кинокартина.

Мелодраму мы отмели сразу: это пусть снимают всякие девчонки, а нам нужно крутое кино, кино для настоящих мужиков. Чельцов предложил детектив (в ранней молодости он писал детективные рассказы про Шерлока Холмса), я предпочитал боевик, так что решено было сделать нечто среднее между этими двумя жанрами.

Мы по очереди несколько раз покрутили ручку кинокамеры. Мы абсолютно не представляли себе, как пишутся сценарии хоть боевика, хоть детектива, но нас это столь же абсолютно не смущало. Поэтому написали мы так, как смотрели подпольные переводные американские блокбастеры в районном видеосалоне:

Титры

Mysh Pictures представляет

Алексеи Чельцов, Алексеи Санаев в фильме режиссёров Алексея Санаева и Алексея Чельцова «КРОВАВЫЙ ВИЗИТ К МЫШКИНОЙ»

Сцена I

Ночь. Узкий проход между кинотеатром «Саяны» и детской библиотекой № 214. Громкие шаги. Фонарь выхватывает из темноты два чёрных силуэта неизвестных. Вдруг – мгновенное включение и выключение карманного фонарика. Выстрелы с глушителем. Тихии вскрик и звук оседающего тела. Фонарь выхватывает из темноты два тела неизвестных. Раздаётся голос Гуцула.

Гуцул: Ну, кто тут ещё собирается поехать к Мышкинои?

Фонарь гаснет. В темноте слышен удаляющийся смех.

Над этой в общем-то небольшой первой сценой, где фонарь постоянно что-нибудь выхватывает, мы трудились часа два. Во-первых, Чельцов никак не мог понять, что за такой звук издаёт оседающее тело, и мне пришлось несколько раз довольно громко оседать, чтобы продемонстрировать ему этот адский звук. Во-вторых, мы не до конца понимали, где мы найдём тела двух неизвестных, которых должен будет выхватить наш фонарь. Возникла идея в качестве таких тел заснять Раковецкого и Сафроненко, если, конечно, они согласятся сыграть такую не слишком-то привлекательную роль. Раковецкому, решили мы, придётся играть Гуцула, которого мы сделали главным отрицательным героем фильма. Сам Гуцул такую роль сыграть бы не согласился. Если говорить о реквизите, то фонарик у Чельцова имелся, и, чтобы он начал что-нибудь выхватывать, в него нужно было всего лишь вставить батарейки.

Сцена II

Квартира Чельцова. Чельцов и Санаев возле телефонного аппарата, вырывают друг у друга трубку, фоном играет музыка Beatles. Песня медленно затихает, слышна последняя фраза Чельцова.

Чельцов: Ну короче, мы к тебе приедем, Мышкина! Постараемся!

Чельцов кладёт трубку.

Чельцов: Пусть это потребует много времени и сил, но мы должны совершить визит к Мышкиной.

Санаев: Верно, старина. А Гуцул и Сафроненко пусть отправляются к дьяволу.

Санаев и Чельцов решительно встают.

Сценарий шёл как по маслу, и даже приход с работы моих родителей с их вечным вопросом «А ты хлеба купил?» не омрачил нашего творческого процесса. Да, нас выгнали в магазин за хлебом, но зато это позволило прервать нытьё Чельцова, которому не нравилось, что его должны называть «старина». Но я объяснил ему, что мы делаем не просто фильм, а остросюжетный боевик с элементами детектива и что там есть свои законы жанра. Они, в частности, заключаются в том, что герои-мужчины называют друг друга «старина», сидят в барах и пьют виски с содовой. Это Чельцова убедило, и уже на следующий день, у него дома, родилась третья сцена нашего масштабного кинопроекта.

Сцена III

Бар. Вечер. Тихая музыка. Круглый столик.

За ним сидят шикарно одетые Санаев и Чельцов. Подходит официант в белом халате с подносом в руке.

Официант: Чего прикажете?

Чельцов (Санаеву, лениво): Тебе чего, старина?

Санаев (лениво): Виски с содовой.

Чельцов поворачивается к официанту.

Чельцов: Виски с содовой, виски без содовой.

Официант кланяется и отходит. Но через несколько секунд он возвращается и что-то шепчет на ухо Санаеву. Санаев делает Чельцову знак головой. Оба встают из-за стола и направляются к двери. Дверь открывается, входит абдулинскии дед, постукивает палкой.

Абдулинскии дед (Чельцову): Вы не видели Асю?

Чельцов подходит к нему вплотную.

Чельцов (чётко и угрожающе): Нет, мы не видели Асю.

Чельцов вдруг выхватывает из кармана абдулинского деда револьвер, вырывает у него палку, в которой обнаруживается клинок. Чельцов и Санаев хватают деда за обе руки.

Чельцов: Ты хотел убить нас? Нет, старикан, не выйдет. Кто тебя послал, говори, иначе мы сделаем тебе козью морду!!

Абдулинскии дед вырывается и ускользает.

Третья сцена давалась нам не без труда, хотя хохотали мы просто до упаду. Приходилось решать сразу несколько сложных организационных вопросов. Во-первых, как заставить дедушку Абдулиной сниматься в кино? Вряд ли он согласится на это добровольно, да и кто осмелится у него спросить? И уж точно он не позволит вырывать у себя палку и выхватывать из своего кармана револьвер (в качестве которого использовался водяной пистолет Чельцова), а в финале ещё и делать себе козью морду – что бы это ни значило.

Во-вторых, мы совершенно не понимали, как выглядит бар и что там вообще обычно происходит. Советские дети не ходили по барам и знали только столовые где-нибудь в школе, в пионерском лагере или в доме отдыха. Но в столовках, как правило, не было никаких атрибутов западной жизни, которую мы пытались изобразить в нашем «Кровавом визите». Потому и официант у нас фигурировал в сценарии одетым почему-то в белый халат, а перемещался по бару непременно с подносом на вытянутой руке. Барная обстановка в нашем сценарии явно была разработана неважно, и мы чувствовали это.

Мы несколько раз отрепетировали «знак головой», который по сценарию я должен был сделать Чельцову, и пошли писать дальше.

Сцена IV

Там же в баре. Санаев и Чельцов упускают абдулинского деда, потому что в дверях бара совершенно неожиданно сталкиваются с Гуцулом и Гогулиным. Звучат два однообразных аккорда на рояле. Крупным планом – глаза Гуцула, затем решительный взгляд Чельцова.

Гуцул: Что здесь, чёрт меня побери совсем, происходит?

Чельцов (подходит вплотную к Гуцулу): Тебя это не должно интересовать, урка!!

Внезапно гаснет свет. Перестрелка. Разбивается стакан, падает стул. Санаев и Чельцов выбегают из бара на ночную улицу.

Санаев (зло): Что ж, хорошо смеётся тот, кто смеётся последним!

– А что за стакан ты собираешься разбить? – обеспокоенно осведомился Чельцов. – У меня точно с папой будут проблемы, если он обнаружит, что пропал стакан.

Я успокоил друга, предложив выкрасть гранёный стакан из школьной столовой, хотя там они такие толстые, что разбить такой стакан будет весьма непросто.

Ещё Чельцова волновало, что при съёмках фильма ему придётся «вплотную» подходить то к абдулинскому дедушке, то к Гуцулу. У него не было никакого желания это делать, сколько я ни объяснял ему, что во всех без исключения американских боевиках самые крутые мужики непременно разговаривают, подойдя друг к другу вплотную, буквально нос к носу. В конце концов мы сочли, что это частности, а главный вопрос – съёмочная группа. Камера-то у нас есть, пусть даже старая и допотопная, а кто всё это сможет качественно снять, если сами мы играем главные роли?

Единственным кандидатом на должность оператора-постановщика оказался Сафроненко. Мы не стали медлить и, захватив камеру, отправились к нему домой.

Сафроненко, как всегда, делал уроки под присмотром своей занудной мамы. Но мы были к этому готовы: ещё в 211-м автобусе мы договорились о том, что скажем.

– Здрасте! – крикнул с порога Чельцов. – А нам тут задали по природоведению снять короткометражный фильм о том, как в городе наступает весна! Нужен Сафроненко!

Сафроненко радостно подтвердил, что это задание по природоведению крайне важное, без него нас всех могут оставить на второй год – самый страшный кошмар любой мамы. Так нам удалось выманить его на улицу. Мы отправились в парк, сели там на лавку и предъявили ему сценарий и кинокамеру.

– К-клёво, – сказал Сафрик. – А почему я?

– Ну а кто ещё, Сафроненко, посуди! – сказал я. – У тебя есть видение, творческий подход, чувство кадра! Ты же неглупый парень! – повторил я на всякий случай вечную мантру всех советских учителей.

Сафрик признался, что ни разу в жизни не держал в руках кинокамеры, и мы, не чувствуя в этих словах никакого подвоха, дали ему подержать её в руках. Он прицелился в объектив и, крутя ручку, стал медленно пятиться назад, где как на грех из-под снега виднелся огромный корень дуба.

– Осторожно! – крикнули мы с Чельцовым в один голос, но было поздно. Споткнувшись, Сафроненко от неожиданности всплеснул руками и, немного для вида покачавшись в воздухе, бухнулся навзничь в снег, а моя древняя кинокамера, в точном соответствии с прогнозами дедушки, со всей мочи долбанулась о корень и разлетелась на множество микроскопических осколков – вместе с нашей мечтой о съёмке блокбастера.

– Ты ничего не понимаешь, Санаев, – сказал мне Чельцов свою обычную фразу, хотя всем было ясно, что ничего не понимает именно он. – Если мы хотим, чтобы Мышкина любила меня по-настоящему, мы должны действовать на её психику.

– Это как? – спросил я, поскольку и правда ничего не понял. – На нервы, что ли?

Когда я начинал скандалить, что не хочу мыть посуду или гулять с Люком, мама всегда мне говорила: «Не действуй мне на нервы!»

– Нет! – загадочно сказал Чельцов, глядя на меня не моргая. – Вот смотри, что я сорвал со столба на остановке, пока ждал 36-го автобуса!

Он вытащил из кармана полинявшее и мятое объявление, написанное от руки на листочке в клетку:

100% верну суженого. Сниму или наведу сглаз и порчу. Приворожу любого за один сеанс.

Даю консультации на дому, тел. 307–10–62, Любовь Ивановна.

– Суженого нам, конечно, возвращать не надо, – пояснил Чельцов, у которого за время томительного ожидания автобуса сформировался многоступенчатый план. – Но сходить к этой Ивановне стоит.

– Хочешь навести порчу на Яндуганову, чтобы она под ногами не мешалась? – деловито поинтересовался я. – Это дело. Я бы ещё заодно на математичку навёл сглаз. Она мне как раз всегда говорит: «Санаев, опять не выучил три закона равенства треугольников? Уйди с глаз моих!»

– Всё это потом! – нетерпеливо отмахнулся Чельцов. – Мы будем привораживать Мышкину!

О таком инструменте, как колдовство, раньше мы как-то не задумывались, но нам обоим стало ужасно интересно. Что произойдёт с приворожённой Мышкиной? Будет ли она, к примеру, бросаться на шею Чельцову всякий раз, когда он заявляется с утра в школу? Или перестанет громко шипеть на уроках математики, когда Лёха отбирал у неё линейку: «Чельцов, отдал линейку, дурак!» – а, наоборот, скажет: «Лёшенька, забери себе эту линейку, мне для тебя ничего не жалко»? Эксперимент показался нам весьма многообещающим.

Моя чувствительная старшая сестра Алёнка периодически в кого-нибудь влюблялась несчастной любовью и однажды в состоянии любовной депрессии тоже сходила к «бабке», как у нас чаще всего называли кустарных ворожей. Эта бабка, по её словам, наговорила ей всяких банальностей вроде того, что девушку украшает скромность, что мужчина голова, а женщина шея и всё такое прочее. Алёнка страшно разозлилась и, выходя от бабки, пылала раздражением, но именно благодаря этому вдруг почувствовала, что её депрессия куда-то совершенно улетучилась и больше уже не возникала. Мы тоже решили попытать счастья.

Проблема была лишь в том, что у нас, как обычно, денег не было никаких, а ни одна уважающая себя колдунья не станет привораживать Мышкину бесплатно. Тогда я придумал хитроумное решение: мы скажем Любови Ивановне, что к ней хочет записаться моя сестра Алёнка, которая с удовольствием отдаст ей все свои деньги и оплатит комплекс услуг по снятию и наведению порчи и сглаза, но она якобы всё никак не решается прийти и вот направила для начала нас с Чельцовым – расспросить, как всё это делается и чего ей ожидать от сеанса. Таким образом, по моей задумке, мы выудим из Любови Ивановны всю технологию привораживания и сможем сами потом заниматься им на дому за один сеанс.

Так мы и порешили. Я набрал заветный номер и, когда на том конце взяли трубку, состроил самый мощный бас, на который только были способны мои голосовые связки:

– Здравствуйте, а Любовь Ивановну можно?

– Здравствуй, мальчик, – мгновенно отреагировала Любовь Ивановна. – Чего тебе? Я и есть Любовь Ивановна.

Кого мы хотели обмануть? Колдунью?

Я кое-как, весьма сбивчиво, объяснил и про сестру, и про комплекс услуг, после чего попросил разрешения прийти к ней вместе с другом, чтобы посмотреть, где и как происходит великое таинство.

Любовь Ивановна немного помолчала – слышно было, что она как минимум удивлена, – но согласилась встретиться, сообщила мне свой домашний адрес и попросила приехать послезавтра, потому что завтра у неё «серьёзный клиент».

– Парковая, 17, квартира 224, – высказал я Чельцову, гордясь тем, как ювелирно сумел обманом втереться в доверие к колдунье.

– А где это?

Мы достали карту Москвы и области и принялись искать улицу Парковую, которая обнаружилась в Измайлове. Удивительно, но дома номер 17 на ней не оказалось. Мы порыскали ещё и увидели, что улица с тем же названием имеется также в подмосковных Люберцах. На ней тоже не было 17-го дома, зато был дом 1/17. Видимо, я не до конца расслышал Любовь Ивановну.

– Не так уж далеко! – оптимистично заметил я.

В этот момент Чельцова охватило смутное беспокойство.

– Может, не поедем? – спросил он с надеждой, изучая карту Люберец. – Неизвестно, что она там с нами сделает, в этих Люберцах…

– Ерунда, Чельцов, – сказал я. – Если ты боишься, что она тебя заколдует на облысение, то можешь расслабиться. На такие вещи нужны деньги, а у нас их нет.

– Ну и что, – ныл он. – Вдруг она почует обман и проклянёт нас с тобой в тринадцатом колене? Как потом жить? А впереди итоговые контрольные!

Я настаивал: сказал, что Чельцов всю жизнь будет жалеть, что не познакомился с настоящей колдуньей, а ещё и о том, что Мышкина так и не влюбится в него, хотя у него был прекрасный шанс с помощью приворота привернуть её к себе навеки. И ведь подумай, говорил я: если мы её привернём, она совершенно точно даст тебе списать любую итоговую контрошу! Так что тут с какой стороны ни взгляни, везде огромная выгода. Это моего друга убедило, и он согласился послезавтра отправиться в Люберцы.

В 1980-е индустрия оккультных услуг в нашей стране ещё пребывала в зачаточном состоянии и не могла даже помыслить о том расцвете, который ждёт её в 1990-е годы. Однако в газетах и по телевидению уже гремел тогда Аллан Чумак – весьма интеллигентный на вид мужчина в очках, который с экрана молча, одними лишь забавными движениями рук, «заряжал воду» телезрителей, делая её целебной. Очень скоро миллионы советских женщин уже ставили возле телеэкрана банки с водой, а потом пили её и заряжались здоровьем. Распад советской системы привёл к резкой утрате веры в её идеалы, а новых тогда не предлагал никто, так что люди начали заполнять образовавшуюся пустоту верой в колдовство, заряженную воду и другие самые странные предрассудки.

Вслед за Чумаком на советский, а потом и российский телеэкран придёт Анатолий Кашпировский, приводивший громадные залы в экстатическое состояние своим гипнозом. Кто-то вступит в секту очередного американского проповедника, которых в Москве окажется больше, чем в Америке, а кто-то – в общество «родноверов», изобретавших новую славянскую религию с самыми странными на вид божествами. И уж точно расцветут буйным цветом маги, колдуны, предсказатели и экстрасенсы, готовые за довольно небольшие деньги рассказать вам всё ваше будущее, а ещё лучше – создать его своими руками при помощи ароматной свечи, хрустального шара или диковатых амулетов.

Впрочем, к нашему великому удивлению, в светлой однокомнатной квартире Любови Ивановны не оказалось ни пылающих шаров, ни бурлящих колб с заколдованным зельем.

Мы вообще были счастливы, что добрались до неё. Честно говоря, я не очень отчётливо запомнил адрес, который за две ночи и два учебных дня практически выветрился из моей памяти, а записать его мы, разумеется, не догадались. Мы довольно долго тряслись в троллейбусе до метро «Ждановская», потом оттуда на каком-то автобусе до нужного нам микрорайона, дважды едва не запутались в однотипных хрущёвских пятиэтажках и уже практически отчаялись найти нужный дом. Чельцов сам готов был проклясть колдунью в тринадцатом колене, а я предложил взамен позвонить ей из телефона-автомата, но Лёха, разумеется, забыл бумажку с телефонным номером дома. В итоге мы уже были порядком вымотаны, найдя наконец нужный дом 18 и нужную дверь квартиры 234.

Эту дверь открыла нам молодая женщина в цветастом халате, которая и видом, и голосом не очень походила на образ Любови Ивановны в нашем представлении. Она воззрилась на нас так же удивлённо, как и мы на неё, и только после того, как я объяснил, что звонил ей позавчера по поводу своей старшей сестры, она впустила нас внутрь.

Из вещей, которые мы обнаружили в просторной комнате ворожеи, к колдовским инструментам можно было причислить разве что ворох белых и розовых тканей, лежавших на кровати. На столе стояла швейная машинка – в точности такая, как и на столе моей мамы, которая почти всю одежду нашей семьи шила сама по выкройкам из журнала Burda Moden. Повсюду валялись куски материи разной формы и размера. Любовь Ивановна попросила подождать её минутку и вышла на кухню, и Чельцов зашептал мне на ухо, что нам нужно срочно делать ноги.

– Точно нас тут похоронят, – запаниковал он и ослабшим голосом добавил, что будет держать в кармане пальцы крестиком – он где-то прочитал, что это единственная защита от чёрной магии.

Любовь Ивановна, впрочем, не обманула наших ожиданий. С кухни она вернулась не одна, а в обнимку с голым женским манекеном в натуральную величину, который поставила рядом со столом.

Пока она его тащила, Чельцов принялся яростно шептать мне на ухо:

– Это манекен! Она сейчас будет втыкать в него иглы, чтобы навести на Мышкину порчу! Рванули отсюда!

Я отмахнулся от него, хотя манекен так смотрел на меня своими недвижными голубыми глазами, что мне и самому становилось не по себе.

Тем временем его владелица уселась на видавший виды стул, покрытый мило вышитой подушечкой, и, жестом предложив нам примоститься на край кровати, спросила:

– Ну так что ваша сестра? Когда у неё ожидается событие?

Мы переглянулись.

– Ей чем раньше, тем лучше, – сказал я, стараясь сохранять в голосе уверенность. – Уж очень ей хочется понравиться одному человеку. И она хочет понять, как это сделать наверняка.

– Да, очень, – неожиданно сказал Чельцов.

Мы с колдуньей оба посмотрели на него.

– Понимаю, – сказала Любовь Ивановна. – А какой у неё рост?

К таким вопросам я был не готов. Откуда мне знать рост моей сестры? Наш с ней рост замерял разве что наш дедушка: на даче у нас был дверной косяк, на белой краске которого карандашами отмечался наш ежегодный прирост, начиная ещё с младенчества. Для этой цели мы вставали спиной к косяку, босыми ногами на холодном полу, а дедушка при помощи угольника давил сверху на голову, делая затем новую отметину на стене. Но звонить отсюда дедушке, чтобы он вспомнил текущий Алёнкин рост, не было никакой возможности.

Я сказал, что, вероятно, рост у моей сестры весьма средний. Но ворожея сильно упорствовала: ей был важен именно рост в сантиметрах.

– Больше или меньше, чем у этого манекена? – спросила она.

– Примерно такой же, – сказал я, просто чтобы поддержать разговор.

– Она полная или стройная? – продолжала колдунья, будто от этого зависел способ снятия порчи. – А ноги у неё длинные? Может, у тебя фотография есть?

У Чельцова в глазах был написан настоящий ужас. Я уже тоже начинал напрягаться от таких странных вопросов. По фотографии она, чего доброго, Алёнку так заколдует, что та запросто бросит учёбу в МГУ, снова сделает себе причёску «химию» или учудит ещё что-нибудь ужасное.

– Как это вообще всё у вас делается? – перешёл я в наступление, поскольку не имел никакого понятия о длине ног и рук моей сестры. – Это не опасно?

– Какая тут опасность? – спокойно пожала плечами Любовь Ивановна, которая тоже явно мало что понимала из нашей беседы. – Сначала мне нужно снять с человека все мерки, записать все размеры, так что в любом случае нужно прийти сюда лично.

Мы с Чельцовым переглянулись. Затащить сюда Мышкину лично и заставить её снимать мерки будет делом совершенно невозможным. Бабушки отпускали её гулять исключительно по району, и даже обманом нам вряд ли удалось бы выманить её в Люберцы.

– А потом? – с замиранием в голосе спросил я.

– Потом выбираем материал и начинаем работу, – ответила колдунья и показала нам на кучу белого тряпья за нашей спиной.

– Это… для савана? – вдруг еле слышно спросил Чельцов. – Чтобы потом труп человека в саван заворачивать??

Мне трудно даже описать замешательство, возникшее на лице колдуньи. Казалось, она испугалась нас не меньше, чем мы её.

– Какого ещё савана? Для платья! Вам ведь платье нужно?

– Нет, – поникшим голосом сказал я, начиная подозревать, что всё-таки адрес я запомнил не очень верно. – Мы по поводу сглаза и порчи, Любовь Ивановна…

– Я не Любовь Ивановна, – ещё более испуганно сказала Любовь Ивановна. – Меня зовут Татьяна. И никакой порчи я не делаю, я свадебные платья шью! Вы, что ли, адресом ошиблись, ребята?

Долгий и томительный путь домой мы проделали в гробовом молчании. Нам обоим казалось, что нас как минимум сглазили.

– Так, не забудьте – завтра идём на субботник! Явка обязательна! – провозгласила Мензурка, зайдя в класс на последнем уроке, и у всего класса вытянулись лица.

В принципе, мы ничего не имели против субботника, разве что за исключением необходимости рано вставать в выходной день. Ленинский субботник по традиции всегда проходил в одну из последних суббот апреля, ко дню рождения Владимира Ильича, в солнечный весенний день, когда весь снег, за исключением твёрдой чёрной кучи в тени трансформаторной будки, уже растаял, отцвела мать-и-мачеха, кое-где появлялись первые одуванчики, и во всём городе пахло сырой землёй и свежей травой – прекрасный запах приближения лета!

Да и сам субботник не требовал от нас существенных трудовых усилий. Это в первые послереволюционные годы рабочие во главе с Лениным разгружали какое-нибудь депо на железной дороге (всем нам была известна картина с Лениным, несущим на плече огромное полено, и неизменным успехом на любом субботнике пользовался анекдот о том, как Владимир Ильич спрашивает Дзержинского: «Феликс Эдмундович, завтра субботник, где моё надувное бревно?»). А в наши годы ударный труд стране уже не требовался. Мы надевали самые старые, изношенные вещи («Всё равно выкидывать» – приговаривали наши мамы), напяливали резиновые сапоги и направлялись к десяти утра в школу. Потом часов до двенадцати мы слонялись по школьному двору или по парку и при помощи граблей собирали прелые прошлогодние листья в огромные чёрные мешки. Разумеется, только первые два мешка шли хорошо, а потом мы скидывали куртки и начинали дурачиться: кидаться друг в друга охапками коричневых листьев, играть в салки, драться на мечах, которые тут же мастерили из веток, или даже на граблях. Девочки принимались плести венки из одуванчиков либо собирать букеты из не успевших пожухнуть под снегом кленовых листьев. Учителя, непривычно для нас одетые в рейтузы и телогрейки, тоже расслаблялись и, лениво прикрикивая нам «Дети, угомонитесь!», усаживались на пикник на солнышке, достав из рюкзаков бутерброды и чай в термосе.

В этом году от директора школы, по совместительству нашей преподавательницы по английскому Татьяны Николаевны поступила важная задача: помимо уборки листьев посадить вдоль школьного забора саженцы молодых тополей. Завуч Ирина Генриховна самолично принесла нам эти саженцы в количестве десяти штук, рассказала давно всем известную историю о том, что каждый человек за свою жизнь должен посадить дерево, после чего саженцы были извлечены из пакетов и аккуратно разложены на земле, а сама Ирина Генриховна отправилась пить чай в кружок педагогов. Предполагалось, что вот сейчас мы уберём все старые листья и начнём посадку тополей, для чего был приготовлен инвентарь: три лопаты и огромная железная лейка.

Мы с Чельцовым довольно быстро потеряли интерес к сбору листьев в мешки. Один мешок мы осилили, но затем Чельцов объявил, что у него есть идея получше. Надо собрать листья в огромную кучу, вот что надо сделать. Он не придумал, что с этой кучей делать дальше, но никто и не спрашивал – все пацаны с энтузиазмом принялись носить нам охапки листьев. Когда куча действительно приобрела характер огромной, Чельцов сказал, что сейчас мы все будем в неё прыгать. Некоторое время мы с большим увлечением и дикими звуками прыгали, но потом Сафроненко нечаянно прыгнул на Кулакова и едва не сломал тому руку, вызвав дикие вопли. После чего, услышав со стороны учительского пикника ленивое: «Ну что, Сафроненко, допрыгался?» – мы решили нашу огромную кучу листьев поджечь. К сожалению, и этой задумке не было суждено реализоваться. Хотя мы сумели выпросить спички у какого-то курившего на скамейке старичка, листья горели плохо, только дымили, выедая нам глаза и пропитывая всю нашу одежду стойким запахом копоти. Тогда спички у нас отобрал физрук Анатолий Семёнович, и мы совсем загрустили. К тому же он сказал, что за попытку поджога школьного двора он бы нас всех с удовольствием выдрал, и эта мысль вывела нас на дискуссию о телесных наказаниях в школе.

– Раньше, до революции, учеников гимназии палкой драли каждый день, – сообщил нам Гогулин то, что мы и без него знали прекрасно.

– Не палкой, а розгами, – возразил Гуцул.

– Розгами пороли, а не драли, – сказал Гогулин с таким видом, будто застал эти мрачные дореволюционные времена.

– А что такое розги вообще? – спросил его Кулаков.

– Ну прутья, – ответил Гогулин. – Ветка такая тонкая.

– Типа вот этой, – подтвердил Чельцов, поднимая с земли небольшую ветку с несколькими молодыми почками. Ветка заканчивалась корешком, который Чельцов тут же оторвал и отшвырнул в сторону. – Такой по спине ударишь – мало не покажется. Можно до крови.

– Ну уж конечно! – сказал Раковецкий, который никогда не принимал ничего на веру. – Такой тонкой до крови невозможно.

– Возможно, – сказал Чельцов.

– Невозможно, – сказал Раковецкий.

– Попробуем? – азартно спросил Чельцов.

Раковецкий задрал рукав рубашки и при общем молчании мужественно подставил голую руку. Чельцов ударил по ней, и мы все с большим любопытством воззрились на руку Раковецкого. Крови не было.

– Вообще не больно, – сказал Раковецкий.

– Ну это я не сильно ударил, могу и сильнее, – обиженно проговорил Чельцов.

– Да дай я! – У Гогулина, который, как я уже упоминал, обладал репутацией самого сильного парня класса (до того момента, как проиграл в армрестлинг Кабановой, конечно), в руке обнаружилось ещё одно молодое деревце, с которого он аккуратно счистил отростки, почки и корень.

Розга свистнула в воздухе, но крови Раковецкого мы снова не увидели – тот только губу закусил от боли.

– Надо несколько штук! Не розга же, а розги! Несколькими больнее будет! – воскликнул Рудаков, и мы, все до единого, принялись искать на земле прутья, рвать их с деревьев и стегать друг друга по рукам. Я набрал целый пучок розог и стеганул Сафроненко по ноге так, что тот взвыл и принялся носиться за мной по всему школьному двору, требуя «ответку». Нам очень хотелось понять, как в дореволюционной гимназии применялись телесные наказания, и боль нас совершенно не страшила. Начался настоящий гвалт, как на собрании какой-нибудь секты самобичевателей, пока вдруг посреди этой вакханалии мы не услышали рёв физрука:

– Да вы что, с ума посходили, а?! Саженцы!

Мы резко остановились и, разгорячённо дыша, уставились на то место, где лежали наши саженцы. Теперь там было только десять штук корешков, разбросанных как попало по земле. В порыве исторического исследования мы сделали розги из саженцев тополя.

– Кто посмел, а? – ревел Анатолий Семёнович. – Чельцов, Санаев, вы??

На шум сбежались остальные учителя.

– Ребятушки, – очень спокойным голосом спросил Пал Андреич, отобрав у меня прутья и изучая их поверх своих очков. – Зачем вы уничтожили деревья? Нам же их сажать. Директор же приказал.

– Мы розги делали… – пролепетал я. – Как до революции…

– Какие ещё розги?! Санаев, ну что ты за человек такой? – начала Тамара Михайловна. – Вроде же неглупый парень!..

Все неглупые парни стояли опустив головы и глупо вертели в руках дореволюционные пыточные орудия. Мы бы нисколько не удивились, если бы нас сейчас и правда стали драть розгами за то, что мы сделали. Чуть поодаль собрались девчонки и добавляли ситуации трагизма. До нас долетали их фразы, в которых не сообщалось ровно ничего нового:

– Дураки совсем, что ли? Санаев – псих ненормальный!

Мы уже совсем было махнули рукой на свою судьбу, как вдруг посреди этого вала обвинений раздался единственный невозмутимый голос.

– Ну всё ясно, – сказала Ирина Генриховна. – Ничего страшного, ребят. Саженцы эти уже не посадить. Мы сейчас все отправимся через дорогу в парк, и каждый из мальчиков выкопает там по молодому побегу какого-нибудь дерева, а потом мы посадим их сюда. Пусть не тополя, но найдём дубы или клёны – тоже хорошо. Санаев, Чельцов, берите лопаты. Мальчики, вперёд.

Нашему рвению на том субботнике не было предела. Я сам посадил молодой дуб, Чельцову достался добротный ясень. Так как не на всех деревьях были листья, мы не смогли определить, что за деревце нашёл Гуцул – сам он считал его буком, но как выглядит бук, толком объяснить не мог. К обеду все десять деревьев были основательно вкопаны в землю, политы и обложены аккуратными холмиками земли. И хотя территория вокруг них была вытоптана, будто там пробежало огромное стадо, всё же мы знали, что не напрасно потрудились. Девчонки наконец перестали ворчать и издеваться, да и учителя тоже были довольны. Ясно было, что ни они от директора, ни мы от них никаких розог на этот раз не получим.

– Ну кстати, – сказал Чельцов, когда все пацаны, утомившись, кружком сидели на траве и лопали свои бутерброды с ливерной колбасой, держа их перепачканными землёй пальцами. – Мы просто неправильно пользовались этими розгами. Я читал, что их надо сначала в воде вымачивать.

Когда сегодня я рассказываю своим детям о том, чем наше советское детство отличалось от современного, я всегда называю самую главную особенность тогдашней жизни – стабильность во времени и пространстве. В Советском Союзе (во всяком случае, до того, как он начал стремительно разрушаться) царил какой-то ровный, постоянный, неизменный порядок. В детстве нам казалось, что кругом все живут точно так же, как и мы, – и будут жить так же ещё тысячу лет.

Это не то же самое, что однообразие, – во всяком случае, мы не ощущали нашу жизнь однообразной. Зато мы точно знали, что все живём в одном и очень понятном мире. Приходя домой к другу, ты видел те же игрушки, что и у тебя самого. Вот жираф с навеки погнутой шеей, вот неваляшка, железная машинка «Волга», красный резиновый мяч с зелёной полосой посредине, синяя труба-калейдоскоп (из которой половина стёклышек уже вытащена ради любопытства), вот однотипные оловянные и пластмассовые солдатики, кукла с одним неоткрывающимся глазом. Одинаковые музыкальные проигрыватели с одинаковыми пластинками, на которых мы выросли: «Бременские музыканты», «Маша и Витя против диких гитар», «Старик Хоттабыч» и прочее. Одинаковые книжные шкафы-стенки и одинаковые книги, стоящие в этих стенках. Одежда тоже одинаковая, как и весь школьный инвентарь: портфель, пенал, ручки и карандаши. Когда у кого-то из девочек появлялся заграничный пенал, закрывающийся на магниты, перед её партой неделю толпилась вся женская половина класса, завидуя ей чёрной завистью. Мы смеёмся над фильмом «Ирония судьбы», где вся интрига построена именно на типовом советском материальном мире, но на самом деле в то время нам это казалось совершенно нормальным – удивляли как раз редкие необычные товары или предметы быта.

Время тоже не менялось. Мы знали, как будет выглядеть завтрашний день, да и послезавтрашний тоже. Мы знали, к примеру, чтомы будем есть сегодня на завтрак, завтра на ужин, а в выходные на обед – и через неделю всё то же самое. Что в субботу мы с мамой отправимся в зоопарк или планетарий или же просто с родителями пойдём гулять в парк. В воскресенье моя сестра Алёнка будет дрыхнуть до одиннадцати, а потом отправится в гостиную (у нас она называлась «большой комнатой») смотреть по телевидению «Утреннюю почту» – музыкальную программу, где наравне с Пугачёвой и Антоновым иногда показывали зарубежную эстраду, исполнителей откуда-нибудь из Чехии или ГДР. Сразу после «Утренней почты» начиналась программа «В гостях у сказки», которую мы с сестрой с удовольствием смотрели вместе, потому что после короткого вступления ведущей – тёти Вали – там показывали хорошие детские фильмы. Ну а потом будет воскресный обед с какой-нибудь вкусной едой – например, варёной курицей. Можно будет открыть бутылку пепси-колы или фанты, которая неделями бережно ждала своей очереди в холодильнике. После обеда все займутся своими делами. Мама обложится выкройками и будет шить Алёнке новое летнее платье, а мне шорты из порванных брюк, папа пойдёт за картошкой, потому что маме тяжело её таскать, Алёнка ускачет гулять с каким-нибудь очередным ухажёром или со своей подругой Якуповой, а я сяду писать новую книгу – эта нездоровая страсть, как видите, меня с тех пор так и не оставляет.

Что будет за горизонтом, мы тоже прекрасно знали. Закончится учебный год, нас в последний раз соберут в классе, чтобы раздать дневники с оценками, которые мы тоже прекрасно знали заранее, а потом мы выйдем из здания, в котором страдали и радовались девять месяцев, и, не оглядываясь, направимся навстречу свободе – то есть к киоску мороженого, где продавец-узбек ждал нас с первого и до последнего класса с одними и теми же любимыми марками. Эскимо за 20 копеек, брикет «крем-брюле» за 15, «молочное» в стаканчике за 10, а если покупать домой, то лучше большое, на всех, за 48 копеек. Либо же мы зайдём в близлежащий универсам, где купим себе по стакану сока из огромных стеклянных конусов: яблочный – 12 копеек, сливовый – 14, яблочно-виноградный – 18, их цены такими были и будут всегда. Сок можно заесть пирожком, которых тоже имелось два-три вида, и нас это вполне устраивало.

Летом у каждого школьника было две дороги – дача (у некоторых деревня) и пионерский лагерь. На дачу нас обычно везли на всё лето, на попечение бабушки с дедушкой, и это был совершенно иной, но тоже очень знакомый мир. Своя знакомая одежда, из которой слегка уже вырос, чуть подзабытые игрушки и развлечения, своя старая компания ребят. Если на даче и имелся телевизор, то в нём мало что было видно, да и вообще он обычно не функционировал, поэтому мы проводили всё время на улице, в компании друзей и велосипедов, гоняя по округе, играя в футбол, в прятки в лесу или в «банки» на улицах дачного посёлка (за что нас обычно проклинали соседи). Телефона на даче ведь тоже не было, и, чтобы позвонить родителям, нужно было ехать куда-нибудь за тридевять земель на велосипеде, а то и на электричке в соседний подмосковный городок. Но родители сами приезжали к нам по выходным, и не только потому, что жаждали нас навестить, но прежде всего потому, что на даче не было нормальных продуктовых магазинов (у нас, например, было только скудное сельпо, которое мой дедушка называл «потребиловкой»), так что мама с папой прибывали с огромными сумками снеди на всю неделю. В такие дни мы вместе с родителями отправлялись за грибами, а потом на пруд, где обычно проводили солнечные дни с друзьями, бултыхаясь в совершенно мутной, зелёно-коричневой воде, и было нам прекрасно.

Дачные друзья сильно отличались от друзей школьных, это тоже был особый мир взаимоотношений. Так как мы проводили вместе гораздо больше времени, чем с друзьями в Москве, мы и знали друг друга значительно лучше. Здесь не было разговоров про оценки, прогулы, учителей, компьютерные игры. В этом мире вообще не было Москвы, школы и компьютеров. К тому же дачные компании обычно весьма разнообразны по возрасту, так что в составе одной футбольной команды состояли лица от 7 и до 16 лет, и вместе нам было весьма комфортно. Мы не скучали никогда, потому что, даже если в футбол и в «банки» уже наигрались, мы отправлялись в лес строить шалаш (который обычно так и не бывал достроен за всё лето), в ближайшую воинскую часть за мороженым (через шлагбаум могли не пропустить, но мы знали дыру в заборе) или просто гоняли без рук на велосипедах, вдрызг разбивая коленки и ладони. Эти занятия были всегда одними и теми же, но никогда нам не надоедали.

Дачные участки тоже были одинаковыми по всей стране. Одинаков был их размер – шесть или восемь соток. Одинаковыми были заборы и калитки, внешний вид домиков и ландшафт участка, включавший неизменные грядки с клубникой, редиской и морковкой, парники для огурцов и кабачков, а также яблони и сливы, под которые подсеивали петрушку с укропом, чтобы место не пропадало. На нашем участке имелись также качели и детский игровой домик со столиком и скамейками. Он был рассчитан на четверых детей, поэтому во время коротких летних дождей нас набивалось туда человек десять, что тоже не вызывало никаких трудностей. Пережидая дождь, мы играли там в дурака или в «веришь – не веришь», и нам в те моменты хотелось только одного: чтобы дача и лето никогда не кончались.

Именно поэтому я сильно воодушевился, когда в один из последних апрельских дней мне позвонил Чельцов и сказал:

– Мышкину на майские праздники увозят на дачу. Она приглашает нас туда в гости. Давай?

Меня не нужно было упрашивать. Мы с Чельцовым одинаково относились к приключениям: они были нашим воздухом, без них мы не представляли себе жизни. И кроме того, чем-то надо было заполнить пространство между 1 и 9 Мая.

1 Мая – настоящий весенний праздник. С утра весь день из уличных громкоговорителей будут крутить «Утро красит нежным светом», везде будут развешаны красные шары, а папа отправится на Красную площадь на демонстрацию. Ну а на 9 Мая все едут в центр города смотреть военную технику, выходящую с парада, и увидеть, как на площадях под гармошку танцуют ветераны, в наших глазах выглядевшие чудо-богатырями из другого, давно ушедшего мира гигантов.

Ну а между 1 и 9 Мая все вроде бы работают и учатся, но как-то вяло, потому что праздник – он ведь в душе и от календаря не зависит. Поэтому многие из нас, чьи бабушки и дедушки уже успели переехать на дачу, отправлялись вслед за ними. Именно это и сделала Мышкина, так что мы твёрдо решили навестить её на природе.

К тому же весна делала своё дело: Мышкина, как нам казалось, была на грани влюблённости в моего друга. Она пока ещё не признавалась ему в своих чувствах открыто, но Яндуганова за две жвачки и ватрушку с творогом раскрыла нам, как в задушевных и тайных разговорах с ней Мышкина уже говорила ей, что томительно ждёт каждой встречи с Чельцовым.

Вот и дождётся, решили мы. Раз уж она опрометчиво снабдила нас адресом своей дачи, мы нанесём ей визит в наших лучших традициях.

Дача Лёхиной возлюбленной находилась километров за семьдесят от Москвы по юго-восточному направлению. На этот раз Чельцов сам хранил бумажку с тщательно записанным адресом, разрешая мне смотреть её «только из рук». Он никак не мог простить мне фиаско с адресом колдуньи Любови Ивановны, и, хотя я уже сто раз признал свою вину и сказал, что и на старуху бывает проруха, он продолжал негодовать:

– Ты, Санаев, не только близорукий, но и на ухо тугой, раз по телефону не смог нормально расслышать адреса! Угораздило же меня завести себе лучшим другом слепоглухого!

Но именно потому, что всю организацию поездки взял на себя Чельцов, всё с самого начала пошло наперекосяк.

Стартовал он с того, что надел не ту куртку. Уже находясь в метро по пути на вокзал, он вспомнил, что собирался надеть новую, сверхмодную югославскую куртку, чтобы показаться в ней своей возлюбленной, а напялил по привычке старую, в которой полюбить его невозможно. С последним утверждением сложно было спорить, поэтому мы отправились к Чельцову домой менять куртку. Там нас поймала его мама и потребовала перед отъездом купить молока и детского пюре для маленькой сестрёнки: пришлось тащиться в близлежащий магазин и стоять там очередь.

Потом он перепутал вокзалы. Вместо Курского мы приехали на Казанский и длительное время искали там электричку на Черусти, пока какой-то сердобольный старичок не сообщил нам, что здесь мы её точно не отыщем.

Всё это время я вёл себя совершенно невозмутимо и хранил злорадное молчание, которое раздражало Чельцова больше всякой критики. Оплошав очередной раз, он смотрел на меня с вызовом и от злости начинал ошибаться ещё больше. Добравшись до Курского вокзала, мы встали в очередь в кассу, Лёха вытащил из кармана горсть монет и сразу же выронил 50 копеек: они укатились под решётку на полу, из-под которой монету было совершенно нереально достать. Некоторое время я сидел на лавке и смотрел, как Чельцов пытается демонтировать припаянную решётку вручную (под ней блестело монет рублей на десять), после чего он уселся рядом со мной совершенно раздражённый и заявил, что нам обоим придётся просить милостыню, поскольку больше денег на билет у него нету.

В итоге вместо того, чтобы выехать из дома днём и прибыть к Мышкиной на дачу к ужину, мы сошли на глухом полустанке уже в сумерках.

– Пять километров, – проворчал Чельцов, указывая на огромный лесной массив перед нами. – Она сказала, что нужно пять километров пилить через этот лес по направлению на северо-восток.

– Ну пять так пять, – с удовольствием согласился я.

– Слушай, Санаев, ну ты уже надоел, правда! – взорвался Лёха. – Хоть бы помог! Правду говорит Мензурка: как критиковать и вышучивать – ты первый, а как руками поработать – так тебя нет!

Чельцов, кажется, сам не очень понял, что имел в виду. Я ответил ему, что нисколько его не критиковал и тем более не вышучивал, я спокойно и молча иду, полностью уступив ему руководство походом. Раз он считает, что я как штурман ни на что не гожусь, кроме как путать портних с колдуньями, то вот пусть сам и разбирается, где искать Мышкину и её дачу. После этого я вырвал у него карту, нашёл искомый дачный посёлок, и уже через каких-нибудь два часа мы оказались у его ворот.

К тому времени уже совершенно стемнело, пошёл дождь, и на перекрёстках улиц посёлка в свете редких фонарей кружилась мелкая морось. В некоторых домах горел свет, из труб шёл дымок, где-то слышались голоса, в других уже закончили топить печку и улеглись спать. Мы начинали промокать.

– Третья линия, напротив водокачки, зелёный забор, жёлтый дом, – в десятый раз повторил Чельцов.

– А сколько всего тут линий?

Линий оказалось ровно три, и некоторое время мы потратили на выяснение того, какую из линий следует считать третьей, поскольку никаких табличек на эту тему в посёлке не существовало. Решив наконец, что третьей будет та, что расположена дальше всех от станции и ближе к лесу, мы рванули на неё. К большому несчастью, в темноте все заборы и дома казались нам исключительно чёрными.

– Да вот же водокачка! – завопил вдруг Чельцов. – А вот её дом! Ну не совсем напротив, но по диагонали! Точно он! Забор зелёный? Как считаешь?

В мышкинском доме было совершенно темно и безмолвно. Калитка была заперта на алюминиевую проволочку, как тогда делали повсеместно.

– Ну и свинья, – сказал Чельцов, возясь с этой проволочкой. – Ты едешь целый день, преодолеваешь препятствия, можно сказать, стремишься к ней, а она запирает калитку и ложится спать как ни в чём не бывало!

Мне тоже это показалось странным. Однако быстро выяснилось, что препятствия только начинались. Когда мы расквитались с алюминиевой проволокой и зашли во двор, перед нами возникла узкая тропинка между яблонями и грядками, ведущая к дому. Но стоило нам пройти по ней шагов десять, мы услышали позади себя очень слабый, но очень опасный звук – собачий рык.

Мы застыли и обернулись. Огромная собака смотрела на нас из темноты и рычала, как нам показалось, с большим охотничьим азартом.

– Это волкодав! Смотри ему прямо в глаза! – зашипел Чельцов. – Тогда не сразу набросится!

– А где у него глаза? Не видно ни фига же! – прошипел я в ответ, и мы как по команде начали пятиться назад по тропинке.

Нас спасло в тот вечер то, что участок у Мышкиной был небольшой, и уже спустя несколько секунд мы наткнулись на крыльцо, по которому взбежали на небольшую террасу. На террасе стоял деревянный стол и несколько плетёных стульев.

– Если что, бей его стулом! – прошептал Чельцов и в качестве примера взялся за один из стульев.

Волкодав всё это время молча следовал за нами, но на крыльцо подниматься не стал и лёг на тропинке прямо перед ступеньками.

Мы отдышались.

– У Мышкиной же пудель, – сказал я. – Откуда это чудовище?

– Не знаю, она ничего такого не рассказывала, – откликнулся Чельцов. Наши голоса ещё слегка подрагивали. – Это не её собака. Должно быть, она вошла за нами через открытую калитку. На вид это московская сторожевая.

– Ты же говорил, волкодав.

– Может, и волкодав. В любом случае его челюсти не сможет разжать даже самый сильный человек.

– Тогда всё понятно, – задумчиво проговорил я. – Этот московский сторожевой волкодав всё это время следовал за нами. Помнишь «Собаку Баскервилей»? А это собака Чельцовых. Она тебя в любом случае загрызёт рано или поздно.

– Почему это Чельцовых? – возмутился Чельцов. – Может, Санаевых?

В этот момент нам наконец пришло в голову, что мы стоим у самой двери мышкинской дачи со стульями в руках.

– Стучи! – сказал я.

Чельцов помедлил.

– А вдруг они уже спят все? Подумают спросонья, что мы воры, и натравят на нас волкодава! Или, чего доброго, пристрелят нас.

– Из чего? У них разве есть ружьё?

– Откуда я знаю? С такой собакой, наверно, и ружьё есть. Это же охотничья собака!

– Ты же сказал, что это не их собака!

Разговор зашёл в логический тупик.

– Давай легонько постучим в окошко, – предложил я, но Лёха и этого делать не хотел. Он полагал, что, увидев в ночном окне две наши физиономии, Мышкина, уже имевшая на эту тему негативный опыт изошколы, или её родственники сочтут нас привидениями и поднимут скандал опять же с участием охотничьего волкодава. Скандал не входил в наши планы, мы собирались в кои-то веки быть приличными, интеллигентными гостями.

Мы рассмотрели варианты. Их, собственно, было немного: либо прорываться через собаку Чельцовых и проливной дождь обратно на станцию с удручающей перспективой заблудиться в мокром ночном лесу, либо всё же постучаться в дверь и перепугать всё семейство Мышкиных (тут последствия для чельцовской любви могут быть непредсказуемыми), либо…

Мы несколько раз тихонько постучались, даже скорее поскреблись, в дверь. Ответом нам были гулкая тишина в доме и шум дождя на улице.

– Придётся спать тут, на стульях, – обречённо сказал Чельцов. – Всё равно скоро рассвет.

– Короче, – сказал я, когда мы удобно устроились на стульях. – Есть такой анекдот, мне в детском саду рассказывали.

– Давай, – обречённо отреагировал Чельцов.

– У одной женщины на даче жили четыре собаки, и звали их Аба, Жруся, Пира и Гами. И вот однажды забежали они все на соседний участок. Хозяйка увидела их и принялась звать: «Аба, Жруся, Пира, Гами!» А сосед выходит из дома и отвечает ей: «Да обожрись ты хоть блинами, только не на моём участке!»

Нас никогда так не смешили дурацкие детские анекдоты, почерпнутые откуда-то из глубин детства и не имеющие никакой логики. Нам было холодно, дождь периодически залетал на террасу, а одежды у нас никакой, разумеется, припасено не было. Мы страшно хотели есть. Деревянные стулья были жёсткими, будто каменными, и удобно усесться на них у нас не получалось. И всё же нам было весело как никогда. Мы рассказывали один за другим детсадовские анекдоты и рыдали от сдавленного смеха, стараясь не шуметь, чтобы не перепугать спящих мышкинских родственников, мы хватались за колени и за ручки стула, мы буквально пищали от хохота над каким-нибудь анекдотом вроде «Плохой ты охотник, таксист. Если бы чукча дверь не открыл, ушла бы бабка». Я не знаю почему, но сейчас мне кажется, что мы были так счастливы, как уже никогда не сможем быть, став взрослыми, со всеми нашими возможностями, удовольствиями и достижениями.

– Слушай, – в середине ночи неожиданно сказал Чельцов, – а почему она их так странно назвала, собак этих?

В ту ночь мы так и не сомкнули глаз. И только когда на востоке наконец забрезжил рассвет, мы, как назло, уснули как сурки, продрав глаза, когда солнце стояло уже высоко над землёй.

Я проснулся от тычка ногой в колено. Надо мной стоял сонный Чельцов и озадаченно оглядывался по сторонам. Всё тело болело, но мы не обратили на это внимания – так были поражены увиденным. Множество сюрпризов открылось нашим глазам.

Возле наших ног мирно спала пушистая рыжая дворняжка размером ниже среднего, которую в темноте мы приняли за гигантскую помесь волкодава и московской сторожевой. Но самое неприятное было даже не это.

Забор оказался тёмно-коричневым, а дом – розовым. И входную дверь украшал огромный висячий замок.

– Да ёлки! – завопил Чельцов, и с соседнего участка вдруг раздалось:

– Ой, ребята! Привет! Вы всё-таки приехали? Мы вас вчера весь день ждали, даже дверь открытой оставили!

Мы переглянулись с ещё бо́льшим ужасом.

– А что вы делаете у соседей на террасе? – спокойно спросила Мышкина, высунув голову из-за забора и кустов малины. – Идите сюда скорее!

Ну и чем мы были лучше четырёх собак сумасшедшей женщины?

После майских праздников в школе нас ожидала громоподобная новость. Вслед за американской гуманитарной помощью к нам направлялась делегация американских школьников по обмену.

Эта группа была плодом неуёмной активности нашей директрисы Татьяны Николаевны, которая сумела через посольство наладить отношения с учителем из Бостона, неким мистером Олсоном, который ранее долго жил в СССР и прекрасно говорил по-русски. Пользуясь стремительно расцветавшими отношениями между Советским Союзом и США, вместе им удалось убедить правительства обеих стран, что раз американская школьница Саманта Смит побывала в нашей стране, а её сверстница Катя Лычёва совершила успешный ответный визит в Америку, то и делегация бостонских подростков вполне может посетить Москву и нашу спецшколу.

По школе давно уже ходили слухи о том, что к нам едут наши американские ровесники, но точных сроков никто не называл, потому что, по словам Татьяны Николаевны, нужно было пройти множество разных согласований. Но тут вдруг оказалось, что все согласования пройдены, и американцы нагрянут к нам буквально через неделю.

Что тут началось!

Во-первых, руководством школы был тщательно отобран состав группы, собранной из учеников разных классов, которая будет встречать американских товарищей. В состав группы вошли и мы с Чельцовым как одни из тех, кто относительно бегло умел выговаривать английские слова.

В итоге всю последующую неделю нас натаскивали на светское общение с американцами – ведь ни один из нас никогда не разговаривал ни с одним иностранцем. За пять учебных дней в нас успели впихнуть десятки новых английских терминов и фраз, большинство из которых, как мы вскорости узнали, не имело к разговорному языку никакого отношения. Нам, к примеру, никогда даже не говорили, что американцы здороваются Hi, а не Hello, и много чего другого, а заученные нами фразочки, большинство из которых начинались с Please allow те to… («Пожалуйста, позвольте мне…»), вгоняли наших американских друзей в абсолютный ступор.

Нас также жёстко проинструктировали, что́ можно говорить дорогим американским друзьям, а чего говорить ни в коем случае нельзя. Второй список тем был намного длиннее. Понятное дело, что мы не должны были критиковать политику Советского Союза или США, упоминать наш дефицит, очереди за продуктами, недостаток промтоваров и другие бытовые неурядицы. Нельзя было говорить об атомной войне, о войне в Афганистане и вообще ни о какой войне, кроме той, которая завершилась встречей на Эльбе в 1945 году. Так как американцы прибывали в СССР сразу после сорок пятой годовщины Победы, этой теме было посвящено сразу несколько текстов, которые мы должны были выучить наизусть по-английски и транслировать нашим гостям.

Всем было строжайше предписано выстирать и выгладить пионерские галстуки, а девочкам ещё и форменные фартуки, а ещё лучше купить новые, потому что старые за прошедший учебный год безнадёжно заляпались чернилами. Косметика и украшения девчонкам были строжайше запрещены, а меня отдельно попросили не являться в школу с моим мешком для сменки – желательно не только в ходе визита американцев, а вообще никогда. Короче, к моменту прибытия иностранных гостей мы были больше напуганы, чем рады их приезду.

Школу чистили так, как не драили даже к её двадцатилетнему юбилею. Все облупившиеся места на стенах завесили рукотворными англоязычными плакатами о советско-американской дружбе, за которыми днями и ночами сидели старшеклассники. Из раздевалки удалили все старые куртки и мешки с обувью, которые по причине тёплой погоды были там благополучно забыты. Были заново покрыты лаком перила на лестницах, в результате чего по ним долго ещё невозможно было съезжать, как мы это привыкли. У бюста Ленина появились свежие цветы. Все классные комнаты, куда планировалось заводить иностранцев, были тщательно убраны, портреты Пушкина и Толстого очищены от вековой пыли, а подоконники окрашены заново, чтобы удалить отпечатки наших ботинок. Больше всего внимания было уделено туалетам: наверно, в истории нашей спецшколы они ещё ни разу не были такими чистыми, и даже надпись во всю стену «Макаров – лох!» в мужском туалете четвёртого этажа, которую бог знает когда оставил неведомый нам художник предыдущих поколений, удалось вывести какой-то сверхсильной химией.

И тем не менее, хотя мы полагали, что готовы уже ко всему, первая встреча с американцами стала для нас настоящим шоком.

К нам в класс пожаловали шесть человек – их имена и внешний вид я помню до сих пор. Нас поразило не то, что на них не было школьной формы, – мы в принципе знали, что в США она не принята, – а то, что на них было и как они вообще выглядели.

У Эвелин причёска наглухо закрывала один глаз, и она относилась к этому факту совершенно спокойно, не делая попыток удалить с лица волосы. У Дженет одна половина волос была белого цвета, а вторая чёрного. Кэри оказалась по размеру вдвое больше самой массивной из наших старшеклассниц, а после её рукопожатия я несколько дней не мог двигать несколькими пальцами. Сара приехала в Москву в обтягивающих трико (мы тогда не знали слова «лосины»), прикрытых поверх длинной кофтой, так что наши девчонки в ужасе шептали друг другу: «Она в колготках без юбки!» А наших пацанов поразило, что джинсы Майкла были сильно разорваны на коленях: вроде бы ничего удивительного, у нас такое тоже бывало после футбольных матчей, но чтобы надеть рвань и отправиться в ней за границу, такого мы себе представить не могли.

Самих заокеанских гостей не смущало ничего, разве что их позабавило то, что во время уборки класса мы ставим стулья на парты. Такого они никогда не видели и долго фотографировали эту картину. Больше ничего их не шокировало по одной простой причине: они абсолютно ничем не интересовались. Разве что на Красной площади Дженет спросила у нашего гида, имеется ли тут также Зелёная или Синяя площадь, но за весь визит это, пожалуй, был единственный вопрос, прозвучавший от членов делегации.

Зато нам понравилось непосредственное поведение американцев – с ними было весело. В течение экскурсии по Москве Майклу почему-то вздумалось подбегать к каждому уличному столбу и изображать писающую собачку – и это так забавляло всю американскую делегацию, что они покатывались со смеху, совершенно забывая о том, куда и зачем мы движемся.

Советским людям даже американское сухое молоко было в радость, а вот наша советская еда американцев совершенно не прельстила. Банкет, заказанный для всей делегации в одном из ресторанов в центре Москвы, содержал множество вкуснейших русских блюд, которые мы сами-то пробовали только по большим праздникам. Но, едва увидев студень, Кевин завопил, что вот это он есть не сможет ни при каких обстоятельствах, а Майкл, откусив немного блина с красной икрой, доверительно спросил меня шёпотом, нет ли здесь поблизости «Макдоналдса», в котором мы все могли бы нормально поесть.

К слову сказать, «Макдоналдс» в Москве к тому времени уже имелся, и среди школьников считалось престижным хоть раз посетить его. В самые первые дни после открытия новый ресторан на Пушкинской площади стоял пустой, и мы с мамой с интересом сходили туда попробовать бургеры, о которых раньше только в книжках читали, но потом новость об удивительной заморской еде растеклась по всему Союзу, и в «Макдоналдс» началось настоящее паломничество. Для того чтобы добраться до кассы, нужно было отстоять двухчасовую очередь, а пластиковые коробочки от бигмака и бумажные стаканчики от молочных коктейлей сохраняли все: ни у одного советского гражданина не поднималась рука их выкинуть. Чельцов поразил весь класс, сообщив нам как-то, что он ходил в «Макдоналдс» уже дважды – такой роскоши больше никто из нас себе позволить не мог.

И тем не менее мы не очень понимали, как можно во время первого в жизни заграничного турне не попробовать местной еды, а тем более предпочесть ей ту, что и так ешь на родине ежедневно, пусть даже это бигмак.

Ещё нас поразил объём их школьных знаний. Как-то раз мистер Олсон устроил нам совместный урок истории: это означало, что американцам раздали задания, которые они должны были выполнять, а нас попросили просто сидеть рядом с ними и смотреть, как они заполняют пустые квадратики. Я тогда впервые увидел тестовое задание: сидевшей рядом со мной Кэри не нужно было, как нам на контрольных, ничего писать или рассказывать, требовалось всего лишь поставить галочку возле одного из четырёх вариантов ответа. Нам это казалось легче лёгкого, ведь подсказка в виде правильного ответа уже стоит на странице! Разве это можно назвать экзаменом?

Тем более что и сами вопросы в этих тестах были какими-то детскими, совсем не сложными. Американцы, например, мучительно ломали голову над вопросом «Первая столица США: Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфия или Лексингтон», ответ на который знали даже мы в Советском Союзе. Нас вообще смешило, что двести лет существования США они там называют историей. Что касается истории России или остального мира, то о нём они не знали решительно ничего и вообще были убеждены, что у нас тут кругом лес и тундра с дикими зверьми.

Но невежество американцев не могло стать препятствием к установлению крепкой дружбы. Мы менялись адресами для переписки, показывали друг другу семейные фотографии, приглашали американцев домой. Рудаков увлёкся Самантой и потом с большим замешательством рассказывал всем по секрету, как она увлекла его в какой-то туалет целоваться. Чельцову очень понравилась тихая рыжеволосая Сара, и вот это я счёл опасным знаком: не хватало ему ещё под конец года разругаться с Мышкиной на почве романа с иноземной красавицей. Я несколько раз сообщил ему о своём беспокойстве, но у Лёхи в голове шумел весенний ветер, и он не видел ничего особенного в том, чтобы пофлиртовать с заграничной подружкой. Мышкина не присутствовала на наших посиделках и прогулках с американцами, но девчонки, разумеется, донесут ей всё и даже больше. Я уже было начал строить план, как сорвать сближение Чельцова с его новой капиталистической пассией, как вдруг произошло событие, которое потрясло не только Лёху, но и всех нас.

Дело было в том, что мистер Олсон привёз в нашу школу не только своих учеников, но и невиданный аппарат, символ вселенского прогресса – видеотелефон. Мы в те годы иногда слышали какие-то фантастические слухи о том, что в скором будущем можно будет разговаривать по телефону, видя на экране лицо собеседника, но то, что это произойдёт у нас в школе и на наших глазах, было просто за гранью нашего понимания. Даже не знаю как, но видеотелефон из США действительно заработал в Москве, так что стало возможным организовать разговор между нашими американскими гостями и их родителями. В партнёрской бостонской школе был установлен такой же аппарат, и после примерно полутора часов возни и тихих выкриков «фак» мистеру Олсону наконец удалось вызвать на громоздкий экран весьма нечёткое изображение. Мы все, разумеется, сгрудились вокруг чудо-техники.

Первыми на экране появились папа и мама Сары. Оба родителя, только увидев свою дочку, немедленно заплакали. Они рыдали и причитали в голос, сквозь слёзы едва выговаривая слова. Как там поживает Сарочка в далёкой варварской стране? Ей там не холодно? Хватает куртки-аляски, которая выдерживает 35-градусный мороз, или нужно купить ещё тёплых вещей? (На дворе стояла середина мая, в Москве мы бегали в рубашках с коротким рукавом.) Есть ли у Сары что поесть?

Сара среагировала на родителей очень вяло. Да, у неё всё окей, сказала она. Погода здесь окей. Еда более или менее окей. Условия проживания окей, а люди кругом вообще совершенно окей. Скоро она вернётся в родной штат Массачусетс, и все они снова заживут, как будто этой Москвы никогда и в помине не было.

Родители Сары слегка успокоились и, утирая слёзы, вспомнили, что поприветствовать её пришёл также маленький братик Джо. На экране появился толстый бутуз, который спросил Сару, окей ли она. Однако и при виде братика в телевизоре Сара осталась бесстрастной. Она полюбопытствовала, как идут дела у Джо, и, услышав, что у него тоже всё окей, утратила к Джо всякий интерес.

И тут родители в качестве завершающего аккорда разговора поведали, что с ними сейчас также находится Мэгги, и вытащили на экран весьма пушистую кошку – такую же рыжую, как сама Сара. Мы потом решили, что это совершенно точно была первая кошка, показанная по видеосвязи в СССР.

Ни до, ни после того дня я никогда не видел, чтобы человек менялся так критически быстро. Сара громко выдохнула, вскрикнула последним криком и вдруг на наших глазах впала в глубочайшую истерику. Она завыла, залилась слезами, схватила экран руками, будто собиралась туда нырнуть, и принялась настолько истошно кричать: «Мэгги, Мэгги, Мэгги, милая моя кошечка!» – что не только все мы, от Чельцова до Татьяны Николаевны, но и родители Сары, и даже сама Мэгги выглядели ошеломлёнными. Первую минуту мы даже не могли пошевелиться, но тут Сара уже стала задыхаться от воплей и слёз, сползла со стула, и, если бы её не подхватил мистер Олсон, она бы точно шмякнулась об пол, а то и сознание потеряла бы.

Сара долго не могла успокоиться. Кошку уже давно убрали с экрана, родители сидели с той стороны провода с расширенными от ужаса глазами, и точно такими же глазами смотрели на происходящее советские учителя и школьники. Татьяна Николаевна велела немедленно открыть окна и позвать нашу школьную медсестру Раису. Кто-то уже совал икающей и причитающей Саре стакан воды, кто-то принялся махать над ней подвернувшимся под руку классным журналом. Девчонки-старшеклассницы гладили её по голове. Мистер Олсон сбивчиво объяснял родителям Сары, что с ней всё будет хорошо, они понимающе кивали и уверяли его, что с ней это не впервые. И тут я увидел человека, на которого ситуация не произвела никакого особого впечатления.

– Она очень любит свою кошечку, – тихо сказал Майкл, наклонясь ко мне. Я посмотрел на него, и он уверенно кивнул мне. – Она мне это говорила.

До конца американского визита оставалось около недели, и всю эту неделю Чельцов и Сара уже практически не разговаривали.

Ветер перемен, постепенно всё сильнее задувавший в нашей стране, захватил той весной и наших родителей. Мои, например, ушли с государственной службы и открыли собственную фирму, которая работала в таком количестве совершенно разных областей, что мне сложно было понять, чем они теперь занимаются. Они даже умудрились создать совместное предприятие с японцами, и мой папа принёс домой свою новую визитную карточку, где его фамилия на английском языке соседствовала с длинным адресом и телефонным номером офиса в Токио. С тех пор, если учителя требовали у меня рабочий телефон родителей (потому что на домашнем их было не поймать), я всегда предъявлял эту визитную карточку и говорил, что мой папа очень ждёт звонка Ларисы Павловны в своём офисе в Токио. На этом вопросы прекращались.

Многие из наших родителей подались работать в кооперативные фирмы, которые тоже занимались не поймёшь чем. Сегодня кооператив мог шить поддельные спортивные костюмы Adidas, а завтра он уже продавал кислотно-жёлтые и розовые шнурки для кроссовок, насыщал дефицитный рынок мылом странного цвета и запаха, которое выглядело интригующе, но мылилось плохо, либо производил соевый шоколад. В довольно короткий срок весь СССР разочаровался в кооперативных товарах, и это привело к дополнительному росту ажиотажа на любые иностранные товары – впоследствии, в 1992 году, это сыграет злую шутку с нашей страной, потому что своё, «совковое», никто покупать не захочет.

Отец Шныряевой, который, как и наши с Чельцовым папы, был офицером, тоже принялся за какой-то бизнес, природу которого Шныряева не могла объяснить. Но зато у неё завелись иностранные жвачки и заколки, а также красочный пенал с мягкой крышкой, приводивший в экстаз всех девчонок нашего класса.

Однако самой большой неожиданностью для всех нас явилась мама Чельцова, скромный работник советского «Проката». Той весной, зайдя как-то к ней в «Прокат», мы обнаружили там большое количество каких-то деревянных чушек и стойкий запах краски.

– Мама теперь матрёшки расписывает, – озабоченно сказал Чельцов.

Оказалось, что предприимчивая мама связалась с каким-то кооперативом, который продавал расписных матрёшек для нужд стремительно растущего потока зарубежных гостей столицы. Кооператив искал ещё одного художника, и она согласилась на эту работу, хотя никаким художником сроду не была. Но, обнаружив в себе настоящий творческий талант, она теперь проводила рабочие дни в «Прокате», обложившись деревянными заготовками разных размеров, кистями и красками, при помощи которых за один день могла изготовить несколько комплектов разноцветных матрёшек.

Очень скоро стало ясно, что эта работа во много раз прибыльнее прокатной. За старым пылесосом давно уже никто не обращался, а вот матрёшки раскупались на измайловском Вернисаже как горячие пирожки, причём чаще всего за твёрдую валюту. Качество их исполнения никого из иностранцев не интересовало – им просто нужны были русские сувениры, и они покупали всё. Шапка-ушанка, советская военная форма, старый радиоприёмник, павловопосадский платок – и, разумеется, матрёшка. Поэтому работа шла быстро. Мама Чельцова стремительно начала богатеть и очень скоро уже зарабатывала на своём творчестве намного больше, чем папа-офицер.

– На самом деле это очень просто, – объяснил мне Чельцов. – Любой дурак может расписывать матрёшек.

Я позволил себе усомниться в этом, апеллируя к своим собственным работам на уроках рисования, которые не свидетельствовали ни о чём, кроме как о полном отсутствии у меня всякого таланта к живописи. К тому же матрёшки чельцовской мамы действительно получались очень красивыми.

– Ну и что? – сказал Чельцов. – Матрёшки – это же не картины. Там берёшь одну как образец и рисуешь другие такими же. Очень быстро и легко.

Почему бы тогда, сказал я, нам не попробовать самим заработать себе немного денег таким ремеслом? Мы могли бы взять у мамы Чельцова несколько заготовок, раскрасить их сами и потом продать на Вернисаже иностранцам. Английский мы знаем, только что натаскались на американцах, так что дело пойдёт быстро.

– Да ты чего, Санаев, – откликнулся Лёха. – Ты что, не помнишь, как нас в милицию замели за одну только попытку купить Трансильванию?! А если мы матрёшек продавать пойдём?

Но я объяснил ему, что теперь уже не те времена, что были полгода назад. Теперь на Вернисаже кто только не торгует всякой всячиной – милиция никого не трогает.

Мы взялись за дело. В субботу, пока мама Чельцова занималась его маленькой сестрёнкой, мы проникли в прокат и, взяв пару деревянных чушек, принялись рисовать матрёшек такими, какими мы их видели.

Хорошо, что результата нашей работы не видела наша учительница по рисованию Евгения Григорьевна. Она бы не только назвала нас, как обычно, криворукими, но наверняка и вовсе разочаровалась бы в искусстве и ушла из профессии. А что было делать? Опыта у нас не было, зато было много ярких красок и интерес к творчеству. «Я так вижу», – сказал мне Чельцов, когда я усомнился, что его матрёшку вообще кто-то захочет взять в руки, не то что купить.

Хуже всего выходило лицо. Лица матрёшек почему-то выходили у нас угрюмыми и злобными, хотя мы старались аккуратно копировать красивые образцы чельцовской мамы. Постепенно у нас даже стало что-то получаться, но так как мы сдуру начали работу с самой большой фигуры и постепенно двигались к самой маленькой, то симпатичное выражение лица вышло только у неё.

– Ну а что делать? – сказал Чельцов, оглядев результаты нашего труда. Мы сидели в «Прокате», все перепачканные красками, и сами, должно быть, напоминали расписных матрёшек. – Мама убьёт, если увидит. Ну не убьёт, но расстроится сильно. Надо нам идти их продавать.

На следующее утро мы направились на Вернисаж и встали там на углу между аллеями, обречённо держа в руках наши произведения. Думаю, ни один милиционер в здравом уме, увидев эту жуткую мазню, не осмелился бы к нам подойти, так что в этом смысле мы чувствовали себя в безопасности.

– Hi guys! – неожиданно возникло перед нами толстое и радостно-удивлённое лицо какого-то иностранца. Он где-то уже успел раздобыть шапку-ушанку с военной кокардой и напялил её на себя. – Матрёшка? – радостно поинтересовался он с жутким акцентом, тыча пальцем в наши поделки.

Мы кивнули, не понимая, как на это реагировать.

– Очень классно! – продолжал он по-английски. – Совсем не похоже на классических русских кукол! Это что, советский постмодерн?

Мы заворожённо кивнули снова.

– Это же совершенно уникально! Сколько? – воскликнул он и потянулся за бумажником.

Так мы с Чельцовым на излёте существования СССР стали одними из последних авторов советского постмодерна.

Примерно к 20 мая учебный год тихо и незаметно умирает. Вроде бы и расписание уроков не менялось, и по-прежнему требуют на проверку домашние задания, и даже новые темы по английскому необходимо учить. Но все итоговые контрольные уже проконтролированы, диктанты продиктованы, сочинения сочинены, а изложения изложены, так что все участники процесса как-то расслабляются, размягчаются. Учителя и ученики одинаково рады, что заканчивается набивший оскомину учебный год, и все живут в предвкушении долгого, безбрежного летнего отдыха, говоря и думая уже только о нём. Четвертные и годовые оценки ещё не выставлены, но все уже в курсе, какими именно они будут, и никакой тяги к знаниям никто больше не проявляет. Есть, конечно, Волкова, которая даже 29 мая вызубрит урок и будет его докладывать у доски с первобытным рвением. Но все нормальные люди, включая и учительницу, будут при этом смотреть на неё с блаженной улыбкой, не слыша ни единого слова, кроме слова «лето». Прекрасное время!

Чтобы закрепить успех, достигнутый Чельцовым, пока мы были на даче у Мышкиной (я купался в совершенно холодном пруду, гонял с местными в казаки-разбойники и учил их играть в «веришь – не веришь», а Чельцов был вынужден весь день бродить с Мышкиной по полям и объясняться в любви до гроба – ну, или по крайней мере до 1 сентября), он решил под конец года организовать для неё шикарное, запоминающееся свидание.

«Как считаешь, Санаев, гвоздики ей купить или розы?» – написал он мне записку на уроке географии.

Я старательно рисовал в контурных картах синей ручкой Волгу и её притоки, поэтому ответил не сразу, а когда ответил, то коротко.

«Зафиг?» – был мой ответ.

«Хочу завтра пригласить её на такое свидание, чтобы всё лето помнила, – угрожающе написал Чельцов. – Цветы, кафе-мороженое и кино».

Такого важного плана я пропустить не мог, и тем более его следовало обсудить приватно, без записочек. Поэтому после уроков мы отправились к метро в цветочный магазин и принялись прицениваться.

Цены не успокоили Чельцова, а только расстроили.

– И так денег нет, а тут ещё тратить два пятьдесят на три розочки, с ума сойти можно, – зашипел он мне, чтобы не слышала продавщица. – Дорого, не могу я.

Мне тоже показалось, что на 2 рубля 50 копеек можно накупить целую гору шикарных вещей: да одних шоколадных бабаевских батончиков десять штук, и нет никакого смысла тратить эти средства на то, что постоит в вазочке два дня, а потом отправится в мусорное ведро.

– Нарви, – прошептал я Чельцову, чтобы не слышала продавщица цветов.

– Что? Кому наврать? Папе, чтобы дал денег? – обрадовался Чельцов. Он врал папе настолько регулярно и последовательно, что идея соврать ещё раз не вызывала у него ничего, кроме азарта.

– Да не наври, а нарви! – втолковывал я Чельцову, когда наконец выволок его из цветочного магазина. – Полно цветов вокруг. Черёмуха вон распускается, сирень, каштаны. Зафиг покупать, когда можно нарвать?

Эта мысль показалась Чельцову здравой. Тем более, сказал он, что́ интересного просто зайти в магазин, отдать деньги и получить букетик? Ничего тут героического нет. Подарок любимой женщине нужно добыть, и добыть с риском для жизни.

Именно так мы и решили поступить. Обшарив район чельцовского дома, мы обнаружили, что есть хороший шанс испытать риск для жизни в ближайшем детском саду, где во дворе пышным цветом расцвела сирень. Ждать темноты было бессмысленно: в мае мы бы её всё равно не дождались. Мы решили хотя бы подождать, пока детишки разойдутся по домам, чтобы не подавать им дурного примера, а то, как сказал Чельцов, они тоже станут закоренелыми ворами вроде нас.

Главное, считал мой друг, – не встретить Элеонору Павловну, заведующую детским садом. Чельцов когда-то в далёком детстве сам ходил в этот сад, а после этого ещё много лет здоровался с Элеонорой Павловной на улице, и была большая вероятность, что она его помнит. Это захватывало нас ещё больше.

Часов в пять, убедившись, что поток детей с бабушками, идущий из здания детсада к калитке, иссяк, мы ломанулись через забор к сирени. Забор был низким, а вот сирень была высока, и для того, чтобы похитить её цветы, нужно было пригибать ветки к земле. Со стороны это наверняка производило впечатление слона, забравшегося в куст. Куст сирени начал колыхаться и шуршать на весь район, и такая картина не могла не привлечь внимания из окон детского сада.

– Эй вы! – вдруг раздался хорошо поставленный громовой женский голос со стороны здания детсада. – Вы что там делаете?

Мы не бросились бежать – эта фраза символизировала жёлтый свет тревоги, но ещё не красный – и только принялись рвать ветки с удвоенной скоростью.

– Я вам сейчас уши надеру! – раздалось уже ближе, и вот тут наш богатый опыт подсказал, что пора делать ноги. Похватав сирени сколько смогли, мы дёрнули из куста на открытую местность и помчались к забору. Вдруг сзади раздалось не менее решительное:

– Лёша Чельцов! Ты, что ли? Вот я всё твоей маме скажу!!

– Элеонора Павловна! – с ужасом прохрипел на ходу Чельцов и вдруг неожиданным для меня диким басом заорал: – Я не Лёша! Это не он! – чем выдал себя уже с потрохами.

Сирень здорово помялась при падении с забора, так что несколько веток пришлось выкинуть. Однако букет в любом случае выглядел внушительно. Я ударился коленкой о бордюр при падении, а Чельцов расцарапал руку, но мы были горды собой. Напротив цветов в списке чельцовских приготовлений можно было ставить уверенную галочку. Оставались кафе-мороженое и кино.

– А на что вы собираетесь идти в кино? – спросил я. – Ты вообще знаешь, что завтра идёт?

Чельцов не знал, так что мы, поставив сирень у него дома в вазу (Лёха строго-настрого наказал маме хранить молчание о происхождении цветов, и мама понимающе согласилась), отправились смотреть репертуар ближайших кинотеатров.

Это было не самое лучшее время для посещения кинотеатров. Страна, в которой долгие десятилетия не было никаких проблем, кроме борьбы с мировым империализмом, в результате перестройки вдруг увидела вокруг себя целое море этих проблем и принялась их обсуждать, снимать в кино и описывать в литературе. Комедии, детективы и приключения её больше не волновали. Даже глубоко психологичные классические советские кинокартины о непростых судьбах, интеллигентных переживаниях и запутанных человеческих отношениях вдруг исчезли, уступив место «перестроечному» кино – о проблемах. Причём они возникали в первом же кадре после субтитров, в течение всего сюжета нарастали как снежный ком, а к концу фильма под их грузом оказывались погребены все герои фильма. Проблему, обозначенную в фильме, решить не получалось, потому что проблемой была вся гибнущая советская система, но тогдашний кино– и телезритель был доволен: за годы «застоя» в общественной жизни он изголодался по проблемам.

Мы внимательно изучили расписание всех окрестных кинотеатров. В «Берёзке» шёл мультфильм «Остров сокровищ», который мы очень любили, но сочли, что для свидания он, тысяча чертей, не годится. Мы искали солидные взрослые фильмы и нашли их. В «Славе» шла «Интердевочка», в «Киргизии» – «Маленькая Вера», в «Саянах» – фильм «Авария – дочь мента». Все три нам известны не были, но годились вполне.

Годились они потому, что стояли в афишах с пометкой «Дети до 16 не допускаются», но мы знали способы обходить это ограничение. Нужно было просто найти одинокую женщину. Одинокие мужчины тоже ходили в кино, но такой мог и послать, если попросить его провести нас на сеанс как своих детей. А вот одинокая женщина по доброте душевной всегда поможет. Мы со Шныряевой постоянно только так и делали, хотя на брата и сестру нисколько не походили.

На афишах были изображены молодые девицы с одинаковыми причёсками, так что все три фильма должны были быть о любви, а это Мышкиной не могло не понравиться.

– Она ведь всю «Изауру» смотрела! – многозначительно сказал Чельцов, и я с большим сожалением покачал головой.

Недавно по телевидению шёл бразильский сериал «Рабыня Изаура» – первая латиноамериканская мыльная опера в СССР, которая приводила нас в изумление своей продолжительностью и неснижаемым накалом страстей. «Рабыню Изауру» смотрели буквально все, особенно женщины, плакавшие над судьбой рабыни-мулатки, к которой разными способами пристаёт сын её владельца, симпатичный сеньор Леонсио, а ей всё время что-то не нравится.

– Ну пусть будет «Маленькая Вера», – решил Чельцов. – В «Кишлак» (так у нас в районе почему-то называли кинотеатр «Киргизия») можно без билета пройти через «Выход» после начала сеанса, даже женщину для прохода искать не придётся.

– Главное, чтобы народ собрался. Фильм какой-то неизвестный, – сказал я.

В то время в кино показывали много старых, хорошо известных фильмов, которым всегда был гарантирован спрос, а вот если фильм был новый, то людей в зале могло запросто не оказаться. В этом случае показ могли отменить. Мы с Чельцовым однажды зимой пошли погреться на мультфильм «Синяя птица», о котором ни я, ни он сроду не слыхивали. Пришли в детский зал кинотеатра «Саяны», а там сидели человек пять таких же греющихся, да и всё. Ну, в итоге мы ждали минут пятнадцать, а потом в зал зашла тётка, проверявшая билеты на входе, и сообщила:

– Ребята, мультфильма не будет, слишком мало зрителей. Мы вас просим пройти во взрослый зал, там как раз начинается другой фильм.

– А как хоть называется? – воскликнул Чельцов. Смотреть занудные взрослые фильмы нам не хотелось.

– «Иван Васильевич меняет профессию», – сказала тётка.

Мы удивились дурацкому названию, которого до этого не слышали, но потом полтора часа хохотали вместе со всем залом, так что мне до сих пор неизвестно, что это была за «Синяя птица» такая.

За кафе-мороженое я не переживал – если Чельцов не будет демонстрировать, как его дядя-алкоголик пьёт не глотая, всё пройдёт гладко.

Однако следующим вечером выяснилось, что гладко прошло далеко не всё, и именно из-за этой проклятой «Маленькой Веры».

– Я больше вообще в кино не пойду! – бушевал Чельцов, когда приехал ко мне после возвращения со своего эпохального «свидания года». – Что она теперь запомнит на всё лето?

Он рассказал мне эту плачевную историю в деталях.

Сирень пошла хорошо, Мышкина была довольна и в течение долгого времени убеждала Чельцова, как она вкусно пахнет, чему Лёха делано поддакивал. Они оставили цветы у Мышкиной дома и отправились далее по маршруту. В кафе-мороженом они съели по два шарика пломбира, посыпанного шоколадной стружкой, а потом ещё купили лимонных долек в железной банке, отчего Мышкина вообще почувствовала себя на седьмом небе от счастья. Им удалось проскользнуть в «Киргизию» через выход и, пока шёл киножурнал «Фитиль», занять прекрасные места в первом ряду, хотя кинозал был полон. Всё было хорошо ровно до того момента, пока на экране не появилась «Маленькая Вера».

Картина оказалась настолько проблемной, насколько вообще могла быть. И главной проблемой, как чаще всего в перестроечном кино, выступали отношения между этой самой Верой, её друзьями и родителями. В течение всего фильма эти отношения постоянно ухудшались: герои без устали спорили, орали, нападали друг на друга с ножом, крушили мебель и наносили себе увечья, напивались водкой до ужасающего состояния и снова принимались орать.

Для Чельцова и Мышкиной фильм оказался настоящим потрясением. Мало того что они оба испытывали трения с собственными родителями, к тому же им приходилось вникать в бесконечные конфликты на экране, а ещё довольно скоро выяснилось, что они уселись рядом с динамиком, так что вопли героев фильма звучали просто душераздирающе.

Мышкина, привыкшая к эстетичной и спокойной интимной жизни «Рабыни Изауры», где все герои ходят в шикарных белых нарядах, гуляют на фоне заката и говорят только о любви, зарыдала почти сразу же. Чельцов, понимая свою стратегическую ошибку, попытался вывести её из зала, но она неожиданно отказалась.

– Такое нужно смотреть! – прошептала она ему сквозь слёзы. – Потому что это правда жизни! Это нужно знать!

С той же мыслью смотрел «Маленькую Веру» весь зрительный зал, упоённый проблемным перестроечным кино. В итоге Чельцов и Мышкина вышли из зала в совершенно подавленном состоянии, поскольку в финале фильма, как сообщил мне Лёха, большинство героев отравились таблетками, зарезали друг друга и умерли потом от сердечного приступа.

На обратном пути домой Мышкина почти беспрерывно плакала. Чельцов довёл её до подъезда, молча откланялся и отправился на встречу со мной в парк, с горя доедая по дороге лимонные дольки, которые забыл отдать своей любимой.

Закончив этот трагический рассказ, Лёха замолк. Мы сидели с ним возле пруда в Терлецком парке, кусая купленный с машины грузинский лаваш и кидая крошки уткам. Если бы нас тогда спросили, о чём мы думаем, мы бы вряд ли знали, что ответить.

Мы не думали о школе – пусть даже каникулы ещё не начались, школа уже осталась далеко в прошлом, и, хотя дома у нас лежал внушительный список книг для внеклассного чтения на русском и английском языках, как все мы, так и учителя прекрасно знали, что летом никто, кроме несчастной отличницы Волковой, этим чтением заниматься не будет.

О том, что завтра лето, думать было незачем: мы и так знали, что будет летом. Мы будем гонять на велосипедах, купаться в пруду, лазить на ёлку за застрявшим на ней бадминтонным воланчиком, стрелять через трубку бузиной и играть в вышибалы – на даче, на морском курорте или в пионерском лагере, безразлично. Нам не нужны будут ни книги, ни телевизор, даже одежда никакая не будет нужна, кроме шорт, майки и сандалий.

О «Маленькой Вере» мы тоже не думали, да и не в ней было дело. Чельцов считал, что ему просто не повезло с выбором фильма, но это было не так. Впоследствии мы узнали, что «Интердевочка» и «Авария – дочь мента», на которые в тот день он мог отправиться, по своему содержанию и финалу практически ничем не отличаются от «Маленькой Веры». Начиналась эпоха грандиозных общественных проблем, и они наступали на страну, как наводнение, волны которого вскоре должны были накрыть нас всех. Мы слышали вокруг себя его первые признаки в виде этих низкокачественных проблемных фильмов на экранах, хотя ещё вряд ли понимали это. Первое дуновение новой эпохи, такой интересной и такой трагической. Мы стояли на пороге девяностых.

Солнце медленно заходило за ближайшую девятиэтажку, и мы наслаждались его теплом на наших лицах. В парке запахло черёмухой – первой визитной карточкой московского лета.

– Ну что, Санаев, – сказал Чельцов, разрывая последний кусок лаваша и передавая мне половину. – С Мышкиной, похоже, с сентября придётся всё начинать заново.

Спустя два года после описанных событий одновременно с Советским Союзом распался и наш дружный «А» класс. Ветер перемен принёс в нашу школу идею разделения на «профильные» классы – гуманитарный, технический и общеобразовательный (последний в основном для двоечников). Мы со Шныряевой пошли в гуманитарный, Чельцов и Мышкина – в технический, а где оказался Сафроненко, вы и сами можете догадаться.

Наша школа достигла больших высот: стала гимназией, одной из лучших во всей Москве. В старших классах мы отправлялись в поездки в Европу и Америку, принимали у себя делегации школьников разных стран Запада. К середине девяностых мы вышли из школы с прекрасной подготовкой и с лёгкостью поступили в престижные институты.

К сожалению, как это часто бывает, я потерял следы многих своих одноклассников. Изредка встречаю кого-то на просторах социальных сетей, но даже не знаю, как сложилась жизнь у большинства героев этой книги. Однако рад сообщить читателям, что все усилия, о которых здесь рассказано, не прошли даром: Настя Мышкина и Лёха Чельцов поженились. Сейчас у них уже взрослые дети: наши дочери учатся в той же самой школе, которая с тех пор уже раз пять успела поменять своё название и порядковый номер, но всё же остаётся одной из лучших школ Восточного округа Москвы.

Сразу же после окончания института Чельцов успешно занялся частным бизнесом, и его фирма вскоре окрепла настолько, что на работу к нему устроился даже его собственный папа, став, таким образом, подчинённым своего сына. Эх, знал бы это Чельцов тогда, в 1989 году, ложась под папин ремень из-за каждой тройки!

После окончания школы мы на некоторое время потеряли друг друга, а потом лет через шесть-семь случайно повстречались на улице. Чельцов оказался на голову выше меня и примерно вдвое шире. Я был очень рад встрече, засыпая Лёху вопросами о его жизни и взахлёб рассказывая о своей. Я увлёк его к себе домой, собираясь познакомить с женой, показать свою новую квартиру. Я бесконечно спрашивал его «А помнишь, как мы с тобой…», но он мало что помнил или просто не хотел говорить об этом. И когда, получив от меня стакан сока, он спросил: «А пива нет у тебя?» – я окончательно понял, что ни меня, ни Лёхи Чельцова больше не существует. Те, прежние Санаев, Чельцов, Мышкина остались там, в стране пионерских галстуков, а наше место на Земле заняли совершенно другие люди, пусть и под теми же именами – взрослые, скучные, серьёзные. Вот я и решил написать книгу, чтобы вспомнить, увековечить и попытаться хотя бы на этих страницах вернуть к жизни нас самих и ту эпоху, которая нас создала.

Мы были последним поколением людей, воспитанных и осознавших себя в такой уникальной, удивительной, страшной и смешной, жуткой и прекрасной стране, какой был Советский Союз. Для тех, кто лет на десять постарше нас, поздний СССР был страной застоя, нарастающих противоречий, отживших идеологических штампов, утративших силу нелепых ритуалов. Они успели стать в нём взрослыми и разочароваться в нём. А те, кто моложе нас, плохо помнят Союз и в лучшем случае успели получить октябрятскую звёздочку – ну что они знают о той стране, кроме «Ну, погоди!»?

Для нас же СССР был страной настоящего, полнокровного, беспроблемного детства. Плохого о нём мы узнать не успели, зато всё хорошее, что может быть в детстве, успели впитать так, что никогда не утратим. Мы храним в себе ту уникальную страну со всеми её моральными принципами, отношением к жизни и друг к другу, ценностями и понятиями, о которых рассказывалось в этой книге. И мне кажется, что хотя страна пионерских галстуков осталась в прошлом, но как бы ни сложилась наша последующая жизнь, мы всегда будем в ней, а она навсегда останется частью нашей души.