Малисон теперь безвылазно торчал в лавке аки перст. Утешением ему служила Книга, купленная у бродяги. Она не была украдена в церкви Спаса Преображения. Купец окольными путями разузнал, не случалось ли хищения в Спасском, и тщательно перепроверил, чтобы избежать суда земного и горнего. Ничего подобного не было, а откуда бродяга взял Святое Писание, то – Бог весть.

Утвердившись в своей безнаказанности, Малисон положил за правило держать Книгу открыто, чтобы постоянно заглядывать в неё для скрашивания вынужденного уединения. За раз много ухватить не получалось – отвлекали покупатели и прочие дела, – зато получалось додумывать премудрости. Купец пристрастился к чтению.

Из Евангелия уяснил он, что диавол бродил по земле и был настолько силён, что мог возвести Сына Божия на высокую гору. Что же тогда сомневаться насчёт девицы Уты? Как она могла противостоять врагу рода человеческого, если тот ходил где угодно с Иисусом и сулил Ему все царствия Вселенной, правом на которые обладал, а Сын Божий – почему-то нет?

С этими вопросами он подошёл после воскресной службы к пастору Фаттабуру, который ответил на это так:

– Сатана является князем мира сего, и все царства, слава и роскошь их находятся в его цепких лапах, ибо ничто они пред лицем Господа. Христос знал об этом, но противостоял искушению, зная также и о Царствии Небесном, предуготовленному Ему Отцом. Поэтому и учил Он отринуть сокровища земные, ибо богатому невозможно попасть в Царствие Небесное. А давно ли ты делал пожертвования на храм?

– Но если все сокровища земные принадлежат князю мира сего, тогда и богатства Церкви тоже находятся в руках дьявола? – резонно ответил купец, избегая прямого ответа на поставленный вопрос.

Пастору это не понравилось.

– Не искушай Господа Бога своего такими вопросами, – мягко предостерёг он. – Ты откуда этих сомнений набрался?

– Я головой ушибся, – пробормотал Малисон.

– Ой, не лги мне, – смиренно вздохнул Фатабур. – Ты искушаем дьяволом в горе своём. Ты легко можешь оступиться и согрешить. И согрешил уже? – подождав в молчании, пастор добавил: – Исповедаться тебе надо.

– Надо бы, ваше преподобие, – склонил чело Малисон и пошёл вон из храма.

Моросил дождь. Но день выдался безветренный и оттого такой тёплый, что Малисон, избегая крыши и тесноты, взял в «Медном эре» бутыль кюммеля и побрёл куда глаза глядят. В туфлях чавкало, со шляпы текли струйки, однако же на сердце легла такая благодать, какая нечасто случается после хорошей церковной службы или от пары-тройки глотков умело разбавленной тминной настойки на чистом перваче. Здороваясь со всеми встречными горожанами и приветливо улыбаясь им, купец вышел из пределов Ниена, оставил оплывший городской вал за спиною и побрёл по Нотебургской дороге, помахивая в такт шагам оплетённой глиняной бутылкой.

За городом, справа от дороги, где росло Висельное дерево с ветками, похожими на кости, были врыты в ряд три столба, соединённые перекладинами. Между столбами могли разместиться сразу четыре преступника, но такое случалось не каждый год, и перекладины успели замшеть, не очищаемые верёвкой.

Под Висельным деревом, раскинув ноги, сидел шорник Хооде. Вместо воскресной службы он пришёл сюда, и пивное ведёрко его опустело.

С утра Тилль Хооде вставал к верстаку кроить кожи, вощил дратву, потом садился шить, и так ему было терпимо жить. Он забывался среди привычной работы до самой ночи, чтобы торопливо заснуть и сном сократить отцовское горе. В праздники же ему нечего было праздновать, но и работать по цеховому уставу не полагалось. Проповедь не утешала его, не радовали соседи. Шорник искал спасения в одиночестве и находил отдохновение в пиве.

– Goden dag, – вежливо приветствовал его купец на платтдойч, который знал хуже шведского и финского, но выучился говорить, чтобы понимать не только язык соседей со Средней улицы, но и голландцев.

– Moin, – кратко ответствовал Хооде, после чего замер и остекленел.

Купец приложился к бутылке и посмотрел на него. Шорник недвижно уставился вдаль и, казалось, думал о чём-то. Шляпа его сбилась набок. Струи дождя текли по щеке и подбородку.

– Не желаешь ли ты выпить, сосед? – тщательно подбирая слова, обратился к нему купец. – Кюммель сегодня удался.

Шорник с трудом перевёл на него взор и медленно кивнул.

Малисон подошёл и протянул бутылку.

Шорник потянулся, взял, шляпа съехала и упала на траву. Он приставил дульный срез бутыли к губам и трижды отглотнул как воду.

Малисон вертел в руках пробку, словно соображая, что с ней делать.

– Присаживайся, – разрешил шорник.

Малисон опустился рядом, плечом к плечу, и прижался спиной к стволу Висельного дерева.

– Хороший кюммель, – сказал Тилль.

Купец взял у него бутылку и отхлебнул.

Недвижно глядели они на дождь, который усилился и полил сквозь тощую листву на головы и плечи сидящих мужчин, но им было не холодно. Потом купец шумно засопел.

– Я как дерево, которому обрубили все ветки, – Малисон мотнул головой вверх на Висельное дерево. – Чувствую себя каким-то обкарнанным.

– У меня пятеро было, – сказал Тилль. – Ута первая, я её не любил, сына ждал. Двое народились и померли. Да и Хельга двойню так и не родила…

– У меня тож помёрли в одну зиму Плашка да Ивашка, – сказал купец по-русски и вздохнул, но шорник понял. Не столько слова, сколько вздох.

– А тех, кого финскими именами назвал, выжили, – добавил купец на платте.

– Не выжили, – отметил Тилль. – Как ни называй.

Выпили за упокой невинных душ, а потом купец сказал:

– Надо наплодить новых. Размножиться аки песок морской.

Теперь он был подкован, благодаря Книге.

– Я бабу присмотрел, – сообщил шорник. – Катрина, дочь таможенного объездчика…

– Она же вдова бездетная…

– Хотел посвататься, а тут, – шорник сделал усилие, поднял руку, вяло махнул, уронил. – Траур.

– Ты ведь не жену похоронил – дочку, – рассудил Малисон. – Какой траур?

– Горе. Да и сил не осталось. Только поработать, а в доме пусто.

Заботливый купец протянул ему бутыль. Шорник отпил, и ему полегчало.

– Теперь придётся жениться, – сказал он. – Хозяйство вести некому.

– Пусть баба какая-никакая приходит. Безмужнюю работницу можно найти за сходную цену.

Тилль крякнул и махнул рукой столь красноречиво, что Малисон без слов понял – платить не будет, скорее, с тоски удавится.

– Разговоры пойдут, – пробормотал шорник. – Лучше сразу жениться. Внебрачные дети – позор на всех. Уж я знаю. Ута была на сносях.

Малисону стало зябко.

– И ты отвёл её к старухе?

– Нет, – хрипло промолвил Тилль. – Я бы никогда не совершил такой грех.

Малисону страсть как захотелось курить, но запалить трут под таким дождём было немыслимо, да и табак промок, должно быть, насквозь. Он спросил себя, знает ли несчастный отец все новости, и сообщил шорнику:

– Антихрист прикончил Грит. Она не ушла от возмездия.

– Известно, что Грит – старая блудница и гоморрщица, также травница и повитуха, и прощения божьего ей нет, – изрёк Хооде, будто уверенным ножом резал дорогую кожу – раз навсегда и на свою совесть мастера.

– Это был не мой брат, – молвил купец и рассказал про допрос в Ниеншанце. – Он в это время сидел в крепости.

– Значит, не он, – сказал Хооде. – Нет, не он.

Сидели, молчали.

– Я хочу выкупить его из крепости, – сообщил купец.

– Правильно, – согласился шорник.

– Я хочу его в лавке пристроить, а живёт пускай у меня.

– Кровь гуще, чем вода, – сказал шорник.

– Да уж, не водица, – пробормотал по-русски купец и сказал на платте: – Мы вместе будем искать того, кто убивает. Ты будешь искать с нами?

– Буду.

Это был разговор двух мужчин. Пьяное слово – крепкое слово. Легко с губ сорвётся и насмерть вопьётся.

– А когда мы найдём врага, мы его покараем, – пообещал купец.

– Даже если выяснится, что он – твой брат? – на всякий случай уточнил Тилль Хооде.

– Особенно в этом случае.

– Тогда пусть живёт, я не против.

– А что скажут соседи?

– Соседи скажут, что старший цеховой мастер скажет.

– А кто у нас главный? – повеселел Малисон.

– Я! – гордо ткнул себя шорник подбородком в грудь.

Выпили за это.

– А я женюсь, – вдруг решился Малисон. – Что в доме без бабы?

– На ком? – заинтересовался шорник.

– На Аннелисе, работнице своей.

– Она же из савакотов и с детьми, – поразился Хо-оде.

– Да! – как бы переча шорнику, признал купец и тоном величайшей покорности судьбе добавил: – Какая разница…

Он многозначительно отхлебнул кюммеля. Передал бутылку и замолк, глядя вдаль, но не как Хооде – на капающую с ветвей воду, а туда, где под небом и за лесом торчал шпиль ратуши.

– Силён, – признал шорник и от души глотнул. – Я не столь богат.

– Новые народятся, – Малисон забрал у него бутыль и выпил за здравие будущих детей. – Всё им отдам.

Они сидели и смотрели, как к таможне скатывается солнце, а с листьев перестают падать капли.

Дождь кончился, а с ним и кюммель.

– Пока у нас нет жён… – Тилль Хооде начал подниматься, одной рукой опираясь на плечо купца, а другой держась за ствол Висельного дерева.

– Отчаливаем в «Бухту радости»!