В замке узников кормили объедками с солдатского стола, либо доброхотными подаяниями горожан. Поэтому, когда Хайнц рассказал, с кем предстоит встретиться и для чего вызывают в крепость, Малисон собрал корзинку провизии, какой торговали в калашном ряду, и они пошли в Ниеншанц.

Сыпал дождь, но в Ниене всё было рядом. За рыночной площадью Якорная улица отделяла лавки купцов от городских весов, причалов и пакгаузов. Она спускалась к Неве от Выборгской улицы, пересекала Среднюю, Королевскую и упиралась в Корабельный мост, ведущий на мыс, где стояла крепость.

Ниеншанцу было тридцать три года. Возведённый по скудости истощённой войнами казны Карла Девятого крепостным мастером Херро Янсом, он не ведал настоящей угрозы и не подновлялся. Валы оплыли в ров, бревенчатые стены почернели. Однако же изнутри каменная цитадель с четырьмя башнями, крестом полковой кирхи и шпилем с флагом производила впечатление грозное и мрачное. Длиною в сто двадцать альнов и шириной в сотню, замок был предназначен для укрытия войска, если стены падут под огнём артиллерии и враг ворвётся в крепость. В замке жил комендант, офицеры, располагались склады и службы, а также резиденция генерал-губернатора Ингерманландии, когда ему случалось прибыть в Ниен. Внутри стен Ниеншанца стояли казармы, конюшни и находился плац. Крепость была рассчитана на пятьсот человек, сколько не бывало в ней ни разу. Также в подвале замка размещались казематы гауптвахты, на которой протрезвлялись пьяные солдаты и содержались до исполнения наказания преступники.

Именно туда и явились купец и старший письмоводитель.

Малисон прежде не бывал на гауптвахте. Ему доводилось возить в Ниеншанц разные товары и даже заходить в квартиру слотсгауптмана, однако же от тёмной стороны, связанной с заточением, Бог его уберёг.

До сего дня.

И менее всего он ожидал увидеть там родственника.

Ему не пришлось спускаться, но потребовалось зайти в самую дальнюю башню замка, за которой тянулся Мёртвый бастион. Снаружи бастиона, чуть поодаль ото рва, на берегу хоронили умерших от болезней солдат и погибших строителей крепости. Было это большое кладбище.

Невская местность людей не жаловала.

Караульная комната на первом этаже башни содержала в себе стол, скамьи и нары вдоль стен в три ряда. Казарма на случай осады, но сейчас как раз в ней солдат почти нет. На нарах четыре набитых сеном матраса. И солдат в караулке столько же: трое и четвёртый – капрал. Не тот, что зключил в узилище с мушкетёрами бродягу, а другой, но тоже савакот. Дежурный по полку офицер, сопровождавший их, приказал привести арестованного. Малисон поставил корзину на стол.

– Что там у тебя? – спросил капрал.

Солдат ухмыльнулся.

– Не про твою честь, – сказал офицер.

Капрал заткнулся.

Солдат продолжал ухмыляться.

Клаус Хайнц выложил на стол бумагу, походную чернильницу, перо. Малисон заметил на столе затёртые синие пятна. Здесь допрашивали узников, лили чернила, а временами и кровь. Письмоводителю ниенского магистрата было не привыкать вести здесь допросы.

Купец снял шляпу. Стряхнул воду. Положил шляпу на скамью и опустился сам. Двинул корзину по столу.

– Пироги, – предложил он солдатам, особо обращаясь по-шведски. – Угощайтесь.

– Им не положено, – сказал офицер.

– Благодарю, – сказал Малисон.

Казематы в замке Ниеншанца были заглублены настолько, чтобы их не затапливало грунтовыми водами, но и не могло взорвать пороховой погреб случайным попаданием вражеского ядра. Таким образом, камеры гауптвахты имели под потолком оконце размером с ладонь, дающее узнику немного света, воздуха, а с ним – и холода. Печей возле пороха не держали, и казематы не отапливались. Посадить солдата в холодную было надёжным средством протрезвить его надолго, а при удачном стечении обстоятельств, в особенности зимою – и навсегда.

Когда солдат привёл жердяистого мужика, обросшего, грязного и поменявшегося в лице от ночёвок в холодной, Малисон принялся испытующе разглядывать его, пока арестант не воскликнул:

– Егор-ка!

– Брат?..

Растерянный купец поднялся, опираясь на стол.

– Не признаёшь?

И тогда Малисон поспешно вышел к нему. Братья обнялись, а потом Егор Васильев сын отшагнул, держа за плечи Фадея Васильева сына, и снова вгляделся, не веря своим глазам.

– Ты как здесь оказался?

– Бес попутал, – Фадей тряхнул головой, космы разлетелись по лицу, придавая ему вид дикий и подозрительный.

– Ты давай, садись, я тебе поесть принёс, – заторопился купец, ведя брата к столу.

Офицер хмыкнул.

Клаус Хайнц откинул крышку чернильницы, умакнул перо и принялся быстро выводить буквы по верху листа.

– Герр лейтенант, – не отрываясь от своего занятия, обратился он к офицеру. – Вы согласны быть свидетелем на допросе, чтобы заверить своей подписью слова арестованного, которые переведёт нам знающий русский язык герр Малисон? Это потребуется для суда.

– Согласен.

– Понадобится ещё один понятой. Лучше выбрать капрала.

– Он плохо понимает наш язык и может поставить крестик, – предупредил офицер.

– Этого достаточно, – сказал Клаус Хайнц. – Главное, чтобы мы могли вызвать его на суд, где капрал подтвердит услышанное. Я ему переведу.

– Да, герр Хайнц, – сказал офицер и приказал капралу по-фински: – Ты будешь слушать господина нотариуса и потом поставишь на бумаге крест, где тебе укажут. Запоминай, что тебе говорят, потому что ты будешь впоследствии вызван на суд, чтобы подтвердить услышанное.

– Так точно, – ответил капрал.

Услышав о суде, он испугался. Судебное разбирательство тесно связывалось в голове капрала с кнутом, виселицей и солдатом Урпо из Кякисалми.

– Превосходно, – старший письмоводитель Ниена выпрямился и перевёл взгляд на братьев, от которых теперь надеялся услышать обстоятельный ответ. – Начнём допрос.

Офицер опустился на скамью. Капрал примостился с краю стола. Тогда и солдаты сели на тюфяки и с ожиданием развлечения уставились на них. Когда чужие волнения не грозят тебе лично, они превращаются в потеху.

– Я тебя должен буду подробно расспросить и перевести, – сразу известил брата Малисон. – Немец запишет.

– Так записывал давеча.

– Теперь в подробностях запишет. Он по-русски понимает не ахти, но понимает, имей это в виду.

– Я уже понял, – сказал Фадей.

Сидели, смотрели, как старший письмоводитель шелестит пером. Когда строчек набралось много, он поднял голову и посмотрел на купца.

– Герр Малисон, вы опознаёте задержанного? – строго спросил он.

– Признаю, – кивнул купец. – Это брат мой Фадей Васильев сын Мальсен.

– Мальцев я, – угрюмо поправил Фадей.

«Malsen», – записал Клаус Хайнц.

– Каково его подданство? – спросил он.

Малисон перевёл.

– Русский, – буркнул Фадей.

– С какой целью проник на земли нашей королевы Швеции Кристины?

– Шёл к брату.

– Ты давай ответ подробней, – встревожился купец, как бы чего не вышло. – Здесь порядки строгие. Меня недаром сюда привели, дабы ты разговорился и всё в мелочах показал. Не запирайся, через то на суде тебе скощуха выйдет.

Фадей мрачно скривил губы, но согласно мотнул головою.

– Я тебе сам всё хотел рассказать, как есть, но если вот так вышло, то скажу тут.

– Рассказывай, – жадно попросил Малисон. – У тебя же лавка в Вологде была?

– Была, – горько усмехнулся Фадей. – Лавка-то была, торговли не было. Так, торговлишка… Все везут товары в Холмогоры или в Архангельск, а у нас движения нет. Посидел я в Вологде, дом построил, чуть не женился. И сманил меня в Москву один прохиндей. Я продал дом и приехал, а в Белокаменной таких как я – знаешь, сколько?.. Все друг у друга на голове сидят. Не протиснешься между ними.

– А наши что же?

– Отцу я писал, и братьям писал, – тряхнул космами Фадей. – У них всё без меня очень хорошо.

– Дела-а, – вздохнул Малисон и прилежно повторил всё внимательно слушающему Клаусу Хайнцу.

– Пустил я прахом свой магазин, – сознался Фадей, глядя в стол. – Отчалил тогда в Новгород, думал, там развернусь. В оконцовке расплачивался уже товаром, в убыток. Всё спустил. А в Новгороде народ, знаешь, злой. Ну, в общем… Сам видишь, я на ноги вставал, вставал, не ленился, да вот проторговался в край. От Новгорода до Ингрии уже рукой подать. Дай, думаю, к тебе в Ниен приду. А не примешь, так хоть в латыши к немцу наймусь на мызу какую-нибудь. Говорят, здесь холопы требуются.

Так рассказывал брат о своей судьбе. Последний год у Фадея выдался незавидным. В скитаниях он зарабатывал чем придётся, дрожал от холода, терпел и перемогался. Изредка выпадали счастливые денёчки, да только за ними следовали убытки.

Малисон смотрел на него и видел совсем чужого человека. Не таким он помнил брата. Фадей сильно изменился. Жизнь не щадила его. И потом Малисон подумал, что для брата он выглядит не менее чужим – в немецком платье и говорит по-немецки, да и пришёл с немцем.

– А девку… – с замиранием сердца спросил Мали-сон, словно ожидая увидеть перед собою антихриста, но до конца в то не веря. – Девку в лесу – ты?..

– Нет, – быстро и уверенно ответил Фадей и посмотрел в глаза брату. – Я не душегуб. Ты меня знаешь.

У Малисона словно камень с души свалился.

– А что было-то?

– В ночь пошёл по дороге, какую указал мне чухонец. Думал к утру добраться до Ниена и тебя найти, а нашёл вот… – он вздохнул ещё горше и продолжал: – Пока шёл, началась гроза, но я уже не останавливался, чтобы не замёрзнуть. Пока идёшь, вроде как греешься. Иду как слепой. Какую-то палку подобрал и дорогу ей ощупывал, а левую руку перед собой выставил, чтобы в дерево не врубиться. Молния сверкнёт иногда, тогда видно, что с пути не сбился. И вот, она как полыхнула, да несколько раз, долго так… Я вижу – на краю дороги тело лежит, а в чаще кто-то ломится, ветки громко хрустят. Растерялся я тогда. Уж прости меня, Егорушка, бес попутал. Хотел вроде как помочь, вдруг дышит. Стал ощупывать, а молнии блещут. Вижу, что девка, в кровище вся и неживая. Она как кукла тряпочная была. Возле неё кошель валялся. Я и взял.

– Зачем ты в трактир вернулся? – спросил Мали-сон, когда закончил переводить.

– А куда мне ещё идти? Что я тут знаю? Город – он невесть где, а дорога в трактир – вот она. Да и напугался. Да и жрать захотелось. И выпить. В общем, вернулся, как пришёл, и утешился.

– Утешился… – пробормотал Малисон и перевёл.

– Зачем взял кису с деньгами от трупа убиенной девицы? – спросил по-русски Клаус Хайнц.

– Жалко было бросить, – пожал плечами Фадей, являя сущность купеческую. – Деньги же. Если не я, то их бы лиходей забрал. Да всё равно кто-нибудь нашёл бы и прибрал к рукам, а у меня – с пользой.

У старшего письмоводителя поднялись брови, а офицер рассмеялся, когда услышал перевод Малисона. Солдаты тоже заухмылялись. Будет о чём поведать, сменившись с караула.

– Почему не рассказал никому в кроге? – спросил Хайнц.

– Боялся, что обвинят, а потом не до того стало, – только и нашёл, что ответить Фадей Мальцев.

Когда они вышли из крепости, купец остановился у Корабельного моста и размашисто перекрестился на кирху.

– Ты чего? – спросил Клаус Хайнц.

– Слава богу, он невиновен.

Старший письмоводитель был согласен с ним, но согласия своего не выражал. Руководствовался корыстью: ведь невиновность надо было ещё доказать в суде, а как повернётся суд – от него в немалой степени зависит.

– Ты сможешь меня убедить, что Уту порешил Фадей? – спросил Малисон.

– Не возьмусь, – честно, как другу, ответил Хайнц.

Про себя старший письмоводитель решил, что отсутствие доказательств преступления не является доказательством отсутствия преступления. И хотя купец вроде бы проверяет его, на деле он старается успокоить себя. И ещё Хайнц подумал, что Малисон в самое ближайшее время начнёт прикладывать силы и средства для освобождения брата.

Из родственных чувств или для сокрытия своих злодеяний.