1

Леонид Алексеевич не знал, как ему поступить. «Видела его сегодня утром», – сказала горничная. На вопрос, что делал постоялец, ответила, вселив в Шереметевского надежду:

– Так за ним сани прикатили с самого утра, а через час, а может, и через два он возвернулся на тех же санях.

Можно было посетить господина Покровского, но под каким предлогом? Он аккуратен, рассудителен, и если и впрямь убийца, то сразу догадается о цели визита петербургского чиновника сыскной полиции, проявившего внезапный интерес к обычному обывателю. Но и упускать такой шанс не хотелось. Шереметевский прошёлся по соседней улице, вернулся обратно, но всё не решался подойти к дому, где, возможно, находился разыскиваемый им преступник.

Роман Сергеевич тоже пребывал в затруднительном положении. Вдруг неизвестная девица – это Анастасия или Вера, а может быть, и следующая жертва? Пройти в дом – значит вызвать подозрения, и тогда… ищи ветра в поле. Неизвестно же, какие документы имеет в своем распоряжении нынешний господин Покровский (или Иванов?). Оставить наблюдателя? Да где ж его взять. Возможно, дворник за вознаграждение сообщает Александру Александровичу о людях, проявляющих малейший интерес к его персоне.

Роман Сергеевич остановился у двери и принялся стряхивать с обуви снег, чтобы потянуть время. Хоть он и привык принимать самостоятельные решения, но сейчас растерялся. Думал, что придётся собирать сведения об искомом господине, и вдруг такая удача. С одной стороны, она манила близким окончанием дознания, а с другой – рождала боязнь спугнуть преступника раньше времени.

Гурский дёрнул за шнурок, висевший справа от входа. Не услышал никакого звука, дёрнул ещё раз. И вздрогнул: дверь внезапно без скрипа отворилась, и перед петербургским чиновником предстала барышня со светлыми волосами, в наброшенном на плечи пуховом платке. Чиновник для поручений сразу же признал в ней Анастасию, внебрачную дочь господина Петякина. Те же глаза, те же скулы, тот же нос, что и на фотографической карточке, которую сыскной агент успел запомнить во всех подробностях.

От неожиданности Роман Сергеевич оторопел и только хлопал глазами, словно перед ним возник из небытия призрак. Затем через силу улыбнулся.

– Доложите, пожалуйста, Александру Александровичу, что прибыл господин Гурский. – И прибавил: – Из столицы по неотложному делу.

Лицо барышни выражало доброжелательность, алые губы улыбались, обнажая белые зубки, но в глазах была заметна растерянность.

– Простите… – она сделала паузу, давая гостю возможность представиться полностью.

– Титулярный советник Гурский Роман Сергеевич, чиновник министерства иностранных дел. Некоторое время назад, – сыскной агент понизил голос и с таинственной интонацией продолжал: – Александр Александрович обращался ко мне с частной просьбой, вот я и явился лично, чтобы оповестить… – сыскной агент запнулся, не зная, какую фамилию произнести, чтобы не вызвать у барышни подозрений.

– Вы из столицы? – барышня продолжала улыбаться, но глаза… Гурский припомнил, что все, кто встречался с Покровским (или Ивановым), упоминали безжизненный взгляд, но во взгляде Анастасии можно было прочитать столько эмоций, что по спине полицейского пробежал холодок.

– Да, я из самого Петербурга, – он заставил себя улыбнуться, хотя почему-то захотелось прикрыть дверь, чтобы не видеть эти глаза.

– Значит, вы к Александру Александровичу?

– Именно к нему. Простите, а вы… – вроде бы ничего не сказал, но барышня как бы вскользь взглянула на свёрнутую газету в руках приезжего, а там отчётливо виднелись буквы «Новгор» и во второй строке – «листо».

Леонид Алексеевич всё-таки решился нанести Покровскому визит, но перед этим переложил в карман пиджака револьвер, предварительно взведя курок.

Дверь открыл сам хозяин. Высокий, болезненного вида человек с серым измученным лицом и чёрными глазами, которые казались провалами в потусторонний мир. Руки плотно облегали перчатки телесного цвета. Поначалу Шереметевский и не заметил их.

Оба смотрели друг на друга немигающими глазами, и каждый пытался не подать виду, что узнал своего визави.

Покровский только нахмурился и прерывисто вздохнул, словно сбросив тяжесть с плеч. Леонид Алексеевич напрягся.

– Проходите, господин Шереметевский.

– Вы меня знаете?

– Городок у нас маленький, все на виду. Особенно чиновники сыскной полиции, прибывшие для ведения дознания по просьбе нашего уважаемого губернатора.

Господин Серёжкин достал из шкафа запасные ключи.

– Если вы так говорите, Яков Яковлевич, то, пожалуй, необходимо проверить. Вдруг… – И тут же умолк, словно набрал в рот воды.

Квартира, которую занимал господин Покровский-Иванов, состояла из двух спален, столовой, гостиной, длинного коридора, большой кухни с плитой. Казалось довольно странным, что постоялец проживал в одиночестве и редко бывал в квартире. Зачем тогда транжирить попусту деньги? Непонятно.

– Разрешите пройтись по комнатам?

– Да ради бога, – пожал плечами господин Серёжкин. – Если надо по службе… Но поведайте мне, что натворил господин Покровский.

Просьба осталась без ответа.

В первой спальне вещей постояльца не оказалось. Коцинг остановился посреди комнаты и внимательно осмотрел её, ничего не упуская. Складывалось впечатление, что здесь никто не проживал. Но тогда с какой целью бралась внаём квартира?

Коцинг осмотрел вторую спальню и столовую, вернулся в гостиную.

– Иван Иванович, а господин Покровский здесь точно проживал?

– А как же! – господин Сережкин улыбнулся. – Первое время сидел здесь безвылазно. Вот потом…

– У вас не сложилось впечатление, что он хотел именно отсидеться?

Иван Иванович замялся, словно не хотел выдавать жильца, но, видимо, что-то в голове щёлкнуло. Если Покровским занимается сыскная полиция, то как бы не попасть в сообщники.

– Почему «отсидеться»? Я лично в руках держал паспорт господина Покровского. Всё чин чином – печати, подписи. Он же чиновник, как и вы, только с инспекциями по губерниям ездит. А что не всегда здесь живёт, так служба у него такая…

– Проходите, эм-м…

– Роман Сергеевич, – подсказал Гурский, но отметил про себя, что барышня не забыла его имени, а попросту проверяет его, и добавил: – Титулярный советник Гурский, к вашим услугам.

– Проходите, Роман Сергеевич. Простите, что так вас принимаю. – Она так и не ответила, кем приходится хозяину. – Не люблю яркого света, поэтому предпочитаю сидеть у камина с одной свечой.

И действительно, барышня провела визитёра в гостиную, где горел камин. Языки пламени танцевали над берёзовыми дровами.

У камина стояло кресло, на котором лежал толстый плед, рядом – невысокий столик с открытой книгой и подсвечником с округлой ручкой.

Только теперь Гурский заметил, что шторы задёрнуты, и поэтому с улицы не видно отблесков пламени. Из-за этого и впрямь могло показаться, что дом пуст, а хозяин отлучился по служебным делам.

– Леонид Алексеевич, меня можете звать Александром Александровичем. – Заметив удивлённый взгляд гостя, хозяин пояснил: – Видите ли, я не терплю официоза, когда просто встретились два человека. Надеюсь, моё обращение не покажется вам бестактным?

– Отнюдь, – покачал головой петербургский чиновник.

– Проходите, Леонид Алексеевич, чувствуйте себя как дома. Я сегодня без хозяйки, – тут он засмеялся, – как, впрочем, и всегда. Разрешите предложить вам чаю? Или, может быть, хотите французского коньяку? У меня прекрасный коньяк, а вот подходящей компании нет. Не составите ли мне её?

– Отчего же нет?

Александр Александрович открыл стеклянную дверцу и, достав два округлых бокала, чуть зауженных кверху, поставил их на стол. За ними последовала причудливой формы бутылка.

– Вы знаете… хотя откуда же, ведь мы с вами ещё не знакомы. Меня научили пить коньяк в провинции Шарант. Этот прекрасный напиток когда-нибудь будут ценить, а сейчас… – Покровский плеснул немного светло-коричневой жидкости сперва в один сосуд, потом в другой. – Вы попробуйте, но для начала передайте тепло ладони через бокал этому эликсиру жизни. Подержите вот так немного, тогда вы почувствуете, как раскрывается аромат.

От взгляда Шереметевского не укрылось, что, когда казавшийся таким гостеприимным хозяин доставал бутылку, из рукава на миг блеснуло что-то металлическое. Фантазия тут же дорисовала рукоять и тонкое острое лезвие. Но вместо этого тускло блеснуло чернёной сталью дуло револьвера.

– Яков Яковлевич, вы так и не ответили, в чём, собственно, подозревается господин Покровский?

– В голосе Ивана Ивановича на сей раз прозвучала настойчивость. Видимо, хозяин опасался неприятностей.

– Эти сведения являются служебной тайной, которую, как вы понимаете, я не вправе выдавать. Но вам, – Коцинг понизил голос и даже приложил указательный палец к губам, – как человеку положительному, которому можно доверить государственный секрет, скажу. Так вот, господин Покровский подозревается в сношениях с агентами одной европейской страны, гоняющейся за нашими военными тайнами.

– Благодарю за доверие, Яков Яковлевич. Я бы никогда не заподозрил…

– Если бы у каждого было написано на лице, чем он живёт и дышит, то мы непременно извели бы всю преступность на корню. Но увы, самый порядочный человек может хранить столько тайн, что…

– И Коцинг вновь покачал головой.

– Всё понимаю. – Иван Иванович, казалось, стал ниже ростом и уже в плечах. Было видно, что он сам не рад собственному любопытству.

Петербургский чиновник тем временем осматривал гостиную, и тут у него зародилась новая мысль.

– Иван Иванович, письма господину Покровскому приходили?

Барышню Гурский про себя окрестил Анастасией, хотя она так и не назвала своего имени и не сказала, кем приходится хозяину.

– Роман Сергеевич, вы не могли бы зажечь свечи? – она указала рукой на стол, где возвышались два подсвечника.

– С удовольствием, – ответил Гурский.

Когда комната осветилась дополнительными огоньками, Анастасия улыбнулась.

– Роман Сергеевич, не хотите ли чаю? Я сегодня пирог с брусникой испекла, – голос её звучал, словно ручеёк в лесной чаще.

– Пожалуй, не откажусь.

– Хорошо. Если вы подождёте несколько минут, то мы с вами попьём чаю.

Прошуршала юбка.

Гурский осмотрелся. Вокруг чистота, ни пылинки, даже книга лежала ровно посреди стола. Подсвечники стояли симметрично, да и плед лежал, словно его специально разложили ровно, без единой складки.

– Роман Сергеевич, – Анастасия поставила на стол поднос с чашками, чайником, плоской тарелкой с пирогом и двумя блюдцами, – прошу. – Она указала рукой на стол, но глаза почему-то смотрели холодно и неприветливо.

– Вот сейчас вдохните из бокала, чувствуете аромат? – хозяин и сам поднёс к своему лицу бокал. – Мы, россияне, не имеем традиции потребления таких напитков, для нас важнее другие ощущения, а надо, видите ли, получать удовольствие от каждого глотка.

Шереметевский поставил бокал на стол.

– Можете попробовать, но только маленькими глотками.

Хозяин сел напротив, по другую сторону стола. Лицо не выражало никаких эмоций, только глаза на миг вспыхнули, потом опять стали тусклыми и безжизненными, словно две стекляшки с чёрными зернышками зрачков.

– Леонид Алексеевич, как идут ваши поиски? Есть результат?

– Вы же знаете, – с улыбкой ответил петербургский чиновник.

– Откуда я могу знать? Я же не служу при губернаторе и даже при нашем славном исправнике.

– Почему вы не уехали? – вдруг спросил Шереметевский, чувствуя тяжесть револьвера в кармане. Вроде бы опасности не ощущалось, хозяин на вид пребывал в расслабленном состоянии, но чувство опасности не проходило. Перед сыскным агентом сидел убийца, изворотливый, умный, способный на всё, и только теперь Леонид Алексеевич осознал, что не надо было идти на такую авантюру.

– Почему я должен был уехать? – спокойствие не покидало Покровского. Он снова поднёс бокал к своему лицу, но не отвёл глаз от собеседника.

– Вы же сами знаете, Александр Александрович.

Хозяин передёрнул плечами.

– Загадками вы говорите, уважаемый господин Шереметевский. Кстати, вас утвердили в должности, или вы до сих пор исполняющий должность?

Хозяйка разлила по чашкам дымящийся напиток, и сразу же по комнате заструился приятный чайный аромат с едва ощутимыми нотками чего-то знакомого.

– Прошу, Роман Сергеевич, – хозяйка отрезала кусок пирога и положила на блюдце.

Где же убийца? И почему Анастасия здесь? Что её удерживает в логове преступника? Отчего она не сбежала?

Но задавать вопросы Роман Сергеевич не спешил. Сперва надо разобраться, в качестве кого находится здесь дочь господина Петякина.

– Благодарю.

– Вы давно из столицы? – Добродушие сквозило в голосе, в лице, щеках, алеющих в свете мерцающих огоньков, – но только не в глазах. Вот их Гурский почему-то избегал. Читалось в них что-то не слишком дружелюбное.

– С неделю, наверное.

– И только сейчас соизволили выкроить время, чтобы навестить старинного друга?

– Видите ли, неделю назад я из столицы отбыл, а пока добрался до Новгорода, пока выполнил поручения начальника… – Роман Сергеевич покачал головой, как бы в досаде, но тут же его лицо прояснилось. – Но после этого – сразу же на перекладных сюда. Хорошо, – добавил он, – что ныне зима, иначе ямы, пыль, мошкара доконали бы меня. И привезли бы сюда мой хладный труп. – Он поднёс к губам чашку. – Прелестный аромат, только не пойму, – причмокнул губами, – что-то знакомое, но… – И вопросительно посмотрел на хозяйку.

– Почему вы не пробуете пирог? – вместо ответа спросила она. – Саша очень хвалит, хотя, честно говоря, из меня никудышная стряпуха. Возможно, он мне льстит.

– Как можно льстить такой… барышне, как вы?

Гурский откусил кусочек.

– Ну и как?

– Замечательно.

– Вот и вы такой, как Саша.

– Нет-нет, я говорю истинную правду.

И отпил из чашки.

Потом начали болтать о всяких пустяках, и Гурский стал терять нить разговора. Отчего-то тело становилось словно бы ватным и неподвижным. Даже веки, казалось, превратились в пудовые мешки.

– Роман Сергеевич, вы так мне и не сказали, по какой надобности вам нужен господин Иванов? – Эту фамилию барышня явно произнесла намеренно.

– Он просил устроить ему… – Язык стал неподъёмным, казалось, что он вырос больше головы, – ну… – И, повалившись вперёд, Гурский ударился лбом о столешницу.

– Письма? – почему-то удивился простому вопросу господин Серёжкин, даже наморщил лоб, словно и вправду не понимал, о чём идёт речь.

Яков Яковлевич начал объяснять:

– Иван Иванович, господин Покровский жил у вас долгое время и наверняка должен был, по служебной ли надобности, или иной, получать письма. И, видимо, просил доставлять их по определённому адресу?

– Мне такая мысль в голову не приходила. Видите ли, я сам писем не получаю, поэтому и…

– Не могли подумать, что их получают другие?

– Совершенно, верно.

– Хорошо. Значит, Александр Александрович не получал ни писем, ни телеграмм?

– Именно так.

– Не находите ли вы это странным, Иван Иванович?

Серёжкин пожал плечами.

– Нет, не нахожу. И в чужую жизнь со своим уставом не лезу.

– Тогда простите за беспокойство. Надеюсь, всё, что произошло, в особенности моё посещение квартиры вашего жильца и наш разговор, останутся между нами.

– Увы, – произнёс Шереметевский, но так и не поставил бокал на стол.

– Вот так у нас в России всегда: умных и талантливых, не сочтите за лесть, способных принести пользу, у нас привыкли держать на вторых ролях, а выдвигать вперёд тех, кто умеет хорошо гнуть спину.

– А вы, батенька, имеете пессимистический настрой…

– Нет, я обычный реалист. Вы можете привести примеры пробившихся наверх толковых людей, на что я скажу, что во всяком правиле есть исключения, иначе оно не станет правилом. Вот вы сколько лет в сыскном деле? Пятнадцать? Двадцать?

Шереметевский не ответил.

– Одним словом, много, за плечами не одно раскрытое дело. Даже сюда вас прислали как одного из лучших. А что вы имеете? Букву «И» впридачу к должности?

– Для моего чина…

– Вот именно, чина, – фыркнул Покровский.

– Мне не хотелось бы сейчас обсуждать продвижение по службе в моём родном департаменте. Там виднее, кто чего достоин.

– Хорошо, Леонид Алексеевич, вам неприятна эта тема, не будем её обсуждать. Есть, видимо, более важные дела? – Это был то ли вопрос, то ли утверждение, то ли прозрачный намёк.

– Конечно, есть. – Шереметевский хотел понять хозяина, но ему это никак не удавалось. Возможно, тот был искусным актёром.

– Не поделитесь? – И, заметив испытующий взгляд собеседника, Покровский добавил: – Только не говорите о служебной тайне. Мне кажется, что неспроста вы зашли ко мне на огонёк. Вижу, что накопились некоторые вопросы, требующие моего, – и утвердительно кивнул, – да, именно моего объяснения.

– В сущности, вы правы, Александр Александрович. Я пришёл к вам за ответами на вопросы, которых у меня накопилось множество.

– Хорошо, я вас слушаю.

Шереметевский не спешил. Поднёс бокал к лицу и осторожно вдохнул аромат напитка, потом пригубил, но выпил коньяк не сразу, а немного подержал во рту, перекатывая от одной щеки к другой.

– Вы правы, такой напиток надо смаковать, а не пить стаканами, как делают наши… – он не смог сразу подыскать определение.

– Нувориши, – подсказал Покровский. – Для таких людей французы придумали слово «нувориш». Но мы опять отклоняемся в сторону. Вы так и не ответили, как продвигаются ваши дела.

– Вашими молитвами, – Шереметевский хотел поставить бокал на стол, но не решился: хозяин пристально наблюдал за каждым движением гостя, и рука, опущенная в карман, вызвала бы подозрение.

– Вот в этом вы весь: отвечаете на вопрос так, что невозможно понять, что вы имели в виду. Хотя от собеседника или… – Покровский сделал театральную паузу, – допрашиваемого всегда добиваетесь нужного ответа.

– Не всегда, но иной раз получается.

– Спрошу прямо. Как продвигается ваше дознание в нашем городке? – Александр Александрович подчёркнуто произносил: «ваше», «нашем».

– Я же сказал: ни шатко ни валко. Хотя если бы вы читали газеты…

– Почему вы думаете, что я не читаю газет?

Не отвечая, Шереметевский продолжал:

– Если бы вы читали местные газеты, в особенности «Новгородский листок», вы были бы осведомлены о ходе дознания.

Ни один мускул не дрогнул на лице хозяина, глаза оставались безжизненными и тусклыми, только почему-то покраснели кончики ушей.

– Вы, любезный друг, считаете «Новгородский листок» за газету? Не падайте так в моих глазах. Там новостей-то нет, одни досужие домыслы, да и то основанные на слухах.

– Исходя из ваших слов, нельзя верить никому.

– В самую точку. – Бокал дрогнул в руке Александра Александровича. – Я перестал верить газетам, когда… Было в моей жизни одно примечательное время, когда пришлось общаться с людьми, говорящими о себе как о независимых наблюдателях, но увы, пришлось в них разочароваться. У каждого издания есть хозяин, мнение которого превалирует над всеми остальными, и поэтому все публикации…

– Вы хотите сказать, что у кого грош, тот и командует?

– Именно так. Вот вы, простите, что затрагиваю вас, но… скажите, разве не поступало от ваших начальников приказание или настойчивая просьба, допустим, какое-нибудь дознание не вести в том направлении, куда ведут отчётливые следы, а идти в противоположном направлении? Только давайте начистоту, без экивоков. Согласны? Время откровений?

– Пусть будет так, но я тоже потребую откровений от вас, Александр Александрович, – Шереметевский смотрел в две чёрные точки зрачков собеседника.

– Не возражаю, откровенность за откровенность. Только прежде, чем приступим к такому важному делу, позвольте предложить вам ещё коньяку, но уже от другого создателя. Вы не будете возражать? Мне интересно ваше мнение.

Покровский поднялся со стула и лёгкими, почти неслышными шагами снова подошёл к буфету, оказавшись позади Леонида Алексеевича.

Шереметевский почувствовал, как вдоль позвоночника пробежала капля холодного пота. Его рука, хоть и покоилась на столе, в любую минуту готова была устремиться к рукояти револьвера.

Александр Александрович поставил ещё два бокала на стол. Ничто в нём не выдавало волнения.

– Вот, – хозяин показал ещё одну бутылку, на сей раз цилиндрической формы, с выгравированным на поверхности гербом, – мне любопытно узнать, какой из них вам более подходит. Возможно, скоро этот напиток вообще исчезнет из нашей жизни. Видите ли, в провинции Шарант выращивали испокон веку виноград собственного сорта, коему придаёт неповторимый вкус почва, на которой он произрастает, и тамошний климат тоже участвует в создании напитка. Только вот, как всегда, пришла беда откуда не ждали. Господа производители решили улучшить свои сорта привезёнными из-за океана, из Америки. Так вот, вместе с саженцами они прихватили, сами того не ведая, какую-то корневую тлю, и… Теперь из ста тысяч саженцев остались только двадцать, и если так пойдут дела и дальше, то коньяка из Шаранта нам больше не видать.

Покровский плеснул коньяку в бокалы.

– Попробуйте, только сперва разогрейте в ладонях, как ранее.

Леонид Алексеевич, держа в каждой руке по бокалу, вначале вдохнул аромат из одного, потом, спустя некоторое время, из другого.

– Что вам больше по вкусу? – Лицо Александра Александровича было непроницаемым, словно у него не осталось никаких чувств, хотя в голосе порой сквозили эмоции.

– Так сразу не сказать, – Шереметевский поставил бокалы. – Один напиток мягче, а второй ароматнее.

– И какому бы вы отдали предпочтение?

– Оба приятны по-своему.

– Вот здесь я с вами соглашусь, любезный Леонид Алексеевич. И продолжу вашу невысказанную мысль: каждое дело тоже можно трактовать по-разному.

– Можно.

– Вот вы, любезный Леонид Алексеевич, так и не ответили на мой вопрос о том, зависит ли дознание иной раз от пожеланий вашего прямого начальства, которое… Ну, вы понимаете. Оно тоже не свободно, ибо над ним тоже есть начальство.

– Если мы говорим начистоту, то здесь вы, Александр Александрович, правы. Нет ни одного независимого человека, все мы, начиная, – Шереметевский указал пальцем на потолок, – оттуда и до последнего беспаспортного голодранца зависим от кого-то и чего-то. Но есть ещё вот здесь, – петербургский чиновник указал на левую сторону груди, – и здесь, – указал на голову, – некоторые правила, устои, воспитание, принципы, руководящие нами и ведущие иной раз против мнения и приказов вышестоящих.

– Вы так говорите, словно сами шли против течения…

Шереметевский улыбнулся и тяжело вздохнул, словно перед тем, как войти в холодные стремительные воды реки.

– Был у меня в былые годы начальник…

– Иван Дмитриевич? – спросил хозяин и посмотрел на колеблющийся огонёк свечи сквозь коньяк в бокале.

– Именно он. Хотя хитрый был Иван Дмитриевич, хотя и потакал начальству, но дело своё знал и вёл дознание до конца, отдавая вышестоящим результаты, чтобы те принимали решения. Сбрасывал он таким образом груз ответственности со своих плеч. Видите, можно и так выказывать своё несогласие.

– Простите, Леонид Алексеевич, но вы же не Иван Дмитриевич?

– Увы, я только Шереметевский, а не Путилин. Да, раскрытых преступлений у меня поменьше будет, но, поверьте, честь мундира сыскного агента я не уронил.

– Ну да, – в первый раз по лицу Александра Александровича промелькнула тень, – я упустил в вашей служебной карьере это время. Хорошего учителя вы получили тогда.

– Согласен.

– Вижу, коньяк вам пришёлся по вкусу? – неожиданно переменил тему разговора Покровский.

Шереметевский старался не терять бдительности, но опять почему-то вдоль позвоночника пробежала холодная капля пота, вслед за ней ещё одна. Леонид Алексеевич слегка пошевелился и упустил миг, когда Покровский оказался позади. Почти сразу раздался щелчок, и петербургский чиновник почувствовал, как что-то металлическое упёрлось ему в затылок.

– Советую вам, любезный Леонид Алексеевич, не делать резких движений.

Когда голова Гурского коснулась столешницы, сбив на пол чашку и блюдце с куском пирога, Анастасия вскочила из-за стола. Сперва замерла, прислушиваясь к уличным звукам. Но ничего подозрительного не услышала. Зло посмотрела на мирно спящего титулярного советника, гадая, кто же он на самом деле. Александр держал её в курсе всех текущих и будущих дел, но лежащий здесь господин не вписывался ни в одно из них. А значит, мог быть только полицейским или… бандитом, ранее продававшим паспорта.

На гадание не оставалось времени, надо было срочно действовать. Хотя и насыпала Анастасия господину в чай большую дозу сонного порошка – девицам хватало и половины, – её охватил безотчётный страх: а вдруг он очнётся раньше? Достала из нижнего ящика комода верёвку и ловкими движениями связала руки петербургского гостя за спиной. Столкнула со стула на пол. Гурский рухнул мешком, даже не застонав и не дёрнув ни рукой, ни ногой.

Только выполнив все эти манипуляции, Анастасия присела на краешек стула.

Её опять охватил страх, но вскоре улетучился, как утренний туман под лучами восходящего солнца. Сквозь щель между портьерами она выглянула на улицу – там был только снег, деревья, раскинувшие ветви, словно для объятий, и ни одного человека. Стоя у окна, она прошептала:

– Надо что-то делать. Где же Александр?

Анастасия сжала до боли губы. Вот так всегда – как только он нужен, его не найти. А сейчас он нужен, как никогда. Ведь нельзя же бросить гостя здесь… Хотя почему нельзя? Новые паспорта уже есть, и не фальшивки, которым нет доверия, а самые настоящие. Ну, где же он?

– Леонид Алексеевич, я прошу вас, не натворите глупостей, – голос за спиной звучал тихо, но с такими металлическими нотками, что Шереметевский не решался даже передёрнуть плечами. – Мне не хотелось бы проливать кровь в комнате. Пусть даже я в ней больше не собираюсь жить.

– Александр Александрович, вы же понимаете, что после содеянного вам далеко не уйти?

– Понимаю и вполне себе отдаю отчёт, что здесь не столица, где можно затеряться, – здесь, простите, каждая собака на виду. А ещё я вижу, как ваша рука нервически пытается скользнуть в карман пиджака, который оттянут вниз. Там револьвер?

– Да, – сказал после некоторого молчания Шереметевский.

Покровский тоже замолчал.

– И как мы поступим? – произнёс Шереметевский.

– «Мы»? – удивился хозяин.

– Именно мы.

– Пока не знаю, – в его голосе появилось не только раздражение, но и почти детская обида. – Вы меня нашли по «Листку»?

– Не только, – Леонид Алексеевич колебался, рассказывать преступнику о поисках или не стоит.

– Значит, вы побывали в Покровском и Череповце?

– И в Новгороде, – добавил петербургский чиновник.

– И в Новгороде, – глухо повторил Александр Александрович. – Вы не чета нашим местным властям, те всё списывают на несчастный случай или подсовывают под каждое преступление кого-нибудь на роль злодея, которого можно в чём угодно обвинить.

– Обычное человеческое чувство – показать себя лучше, чем на самом деле.

– С вами интересно беседовать, господин Шереметевский, но увы, время бежит, и, как мне кажется, ваши сотрудники уже побывали в квартирах по остальным адресам. Вы разделились, и даже не взяли с собою местных полицейских?

Красноречивое молчание исполняющего должность не требовало ответа.

– Вы же приехали втроём?

– Да.

– Так кто же поехал по четвёртому адресу?

– По четвёртому?! – не удержался от восклицания Леонид Алексеевич.

– А сколько вы обнаружили адресов?

– Три.

Послышался короткий смешок. Шереметевскому подумалось, хотя он не видел Покровского, что у того появились искорки в глазах.

– А я-то думаю, почему же вы говорите только про «Листок», а оно вон как.

– Развейте мои сомнения, если их четыре.

Леонид Алексеевич почувствовал, как ствол отодвинулся от его затылка и начал подрагивать в руке убийцы. Петербургский чиновник не мог понять столь стремительной перемены.

– Пусть это останется моей тайной – хотя бы на какое-то время. Ведь вы разгадаете мою шараду, не так ли?

– Постараюсь, если останусь жив, – закинул удочку Шереметевский.

– Куда ж вы денетесь? – И Покровский так же задумчиво продолжал: – Стало быть, ваши помощники сейчас на Кленовой и Большой?

Леонид Алексеевич молчал.

– Господин исполняющий должность, мы же договорились говорить правду?

– Вы четвёртый адрес озвучите?

Хозяин помолчал, но Шереметевский явственно представил, как он улыбается бескровными губами.

– Уели, любезный, уели, хотя… – Покровский так и не договорил, словно опять задумался. – Она… – И опять умолк.

Леонид Алексеевич хотел задать прямой вопрос, но только произнёс:

– Зачем?

– Зачем? – Снова тишина за спиною, ни движения, ни звука. – Хороший вопрос. Вам, любезный, не понять. Это окажется выше вашего сыскного разумения. Здесь надо быть… – хозяин хотел подобрать слово, но не смог и продолжал каким-то металлическим голосом, будто механическое пианино с резким звучанием – Мы, господин исполняющий должность, привыкли повторять избитые речи о человеческом сострадании, о вечной любви, о счастье, уважительном отношении к ближнему. Но в душе мы другие – и вы, и я, и хозяин этого дома, и она. Да, она, но не в этом дело. Понимаете, мы… я… ну, в общем, все мы хорошие до определённой черты, зато потом… Я не просто знаю, а именно убеждён, и это убеждение даже теперь во мне горит, словно огонь в камине: по своей природе человек преступен. Только одни хотят показаться хорошими, а другие не скрывают своих наклонностей. Я уверен, что среди всех ощущений, которые называют наслаждениями, есть только одно, достойное высшей ступени, – то, которое овладевает человеком при созерцании страданий другого. Именно страданий, а не иных чувств. – Голос Покровского изменился, стал более походить на слышимые или внушаемые слова кого-то другого, кто имел власть над хозяином. – Я теперь знаю, что человек, каким бы образованным он ни был, всегда таит в душе первобытное животное чувство жажды лишь одного – приносить мучения себе подобным, или видеть, как жизнь посредством этих мучений истекает из тех, кто предназначен в жертву. Это наслаждение – вам и подобным вам не понять, какое блаженство охватывает…

– Господин Покровский… – В голове что-то стало проясняться, и Леонид Алексеевич властно перебил заученную, видимо, речь собеседника.

– Не перебивайте меня, – взвизгнул Александр Александрович. Петербургский чиновник, не ожидавший такого срыва, вздрогнул, отчего вновь коснулся затылком ствола пистолета. – Вы должны слушать, а не рассуждать, слушать… – Голос затих, затем вновь послышалось невнятное бормотание. – Не смейте мне ничего возражать, если я говорю, то вы должны слушать… – Пистолет в его руке дрожал, елозил по волосам.

У Шереметевского задёргалось правое веко. Хотелось повернуться, выхватить из кармана револьвер и выстрелить в этого господина, стоящего за спиной. Но он сдерживал себя, только желваки начали играть на скулах.

Анастасия с ненавистью смотрела на лежащего у её ног связанного человека. Она не до конца сознавала, кто же он, этот незнакомец, отчего испытывала некоторый страх. После того, как он упал, руки у неё задрожали от нервического состояния, но больше от незнания и непонимания, что происходит.

Достала из ящика нож, сжала рукоять. Подошла к лежащему Гурскому, наклонилась, чтобы ловчее нанести удар.

В левую сторону груди?..

А может, резким движением по горлу?

Так и остановилась с поднятой рукой. От вида крови её сразу же начинало мутить, но сейчас иного выхода она не видела. Свидетель ни к чему, тем более что он видел её и разговаривал с нею.

Одно дело видеть, как уходит жизнь из девиц, а другое – из мужчин. Особей женского пола она не считала за людей. Как некогда высказался один из российских императоров: «Рак не рыба, курица не птица, баба не человек». Анастасии нравились завершённые картины, именно поэтому она приказала своему рабу заказать одинаковые платья для убиенных и кольца с номерами, чтобы каждый раз любоваться оставшимися и трепетать от того, что скоро наступит черёд очередной жертвы.

Кровь…

Нет, это не для неё.

Не смогла, отбросила нож. Он ударился о стену и с глухим стуком упал на пол.

Анастасия достала из того же ящика маленький пузырёк, открыла.

Опустилась на колени перед лежащим и быстрым движением влила содержимое тому в рот. Теперь он никого не опознает и ничего не выдаст.

После этого пошла в спальню собирать самые необходимые вещи, деньги, драгоценности.

Молчали, как показалось Шереметевскому, долго. Только тяжёлое дыхание хозяина нарушало тишину, и сердце в груди Леонида Алексеевича бухало так, что звуки отдавались в ушах.

– Я не хотел… Но чувства… Вы знаете… вы ничего не понимаете, вы – обычная ищейка, которая только и способна, что выносить приговор. Вы никто, вы… вы… вы…

– Александр Александрович… – Исполняющий должность прикусил губу, но тут же продолжил: – Не буду вас ни в чём убеждать и обращать в свою веру. Ваши взгляды – это ваши взгляды. Вы говорите о чувствах и наслаждениях, но смею вам возразить. Мы все разные, поэтому каждый из нас трактует эти понятия по-своему. Вот вы и… ваша барышня…

– Откуда? – перебил сыскного агента Покровский. – Откуда? Я же вам… я же не говорил… не говорил вам… не говорил… вы…вы… вы… я устал, устал от всего, от неё, от вас, от мира, я устал… – Он ещё что-то бормотал, но Шереметевский больше не мог ничего разобрать. Он хотел опять пошевелиться, но не стал. Возможно, любое его движение хозяин примет за агрессию, и тогда не избежать беды. Наконец речь Александра Александровича стала более разборчивой. – Это я виноват, что попал под её чары. Для меня она была звездой, к которой стремишься в безлунную ночь. Она… вы даже не представляете, какая она… Я виноват в том, что превратился в её раба, хотя вру, я сам хотел быть всегда у её ног. Это она захотела стать королевой жизни, это она любила наблюдать, как стекленеют глаза у тех девиц, недостойных быть прахом под её ногами. Вы говорите – «каждый», а она особая, такая в мире только одна… Именно одна… А вы… Нет, вы её не получите, слышите, никогда не получите и не найдёте. Вот и считайте, что всё совершено мною, что всё сделал только я. Понимаете, только я. А она – святая, она может повелевать и забирать жизни, ей позволено это. Я – самый главный её раб, который не может ослушаться её слов. Это я ей предоставлял живые души, чтобы она ими наслаждалась, чтобы она чувствовала свои силы, чтобы она… – Александр Александрович захрипел. – Вы, исполняющий должность, так и остались обычным… обычной ищейкой. Вам не ведомо высшее чувство, которого должна достичь всякая думающая личность. Вам не ведомо чувство преклонения перед теми, чей каждый след надо отливать из золота. Вы – обычный глупец, спрашиваете про мою музу, а сами недостойны даже произносить её имя.

– Я…

– Молчите, несчастный, молчите!

Через минуту, которая для Шереметевского превратилась в бесконечно длящуюся пытку, собеседник перестал обращать на него внимание.

– Александр Александрович, я не хочу затрагивать вашу музу. Она ваша, я ухожу в тень и не смею касаться её.

– Я вас… – прошипел собеседник.

– Меня интересуют прозаические вещи, которые касаются только вас.

– О себе… я… готов говорить… готов. Что вам надо?

– Зачем вы заказали одинаковые платья и кольца для девиц? – спросил Шереметевский, чётко выговаривая каждое слово.

– Это была её прихоть. – Но тут же Покровский перебил себя странным тонким голосом: – Это я так захотел. Я. Это моя… Это я… Мне так хотелось. Это же была очень хорошая идея. Все девицы похожи, как сёстры, которые не нужны этому миру…

Шереметевский уже намеревался вскочить, но в этот момент что-то тяжёлое обрушилось на его затылок. В глазах померкло, и он завалился набок.

С небольшой дорожной сумкой, в которую поместилось всё необходимое, Анастасия вышла из дома. Дверь только прикрыла, ключ бросила тут же.

Теперь она была уверена, что Александр либо арестован, либо… сбежал. Хотя уйти без неё он не мог, как не мог и даться в руки преследователей живым. И если явился кто-то неизвестный, то значит, её раб, как она любила называть Покровского, пожертвовал собой во имя её счастья.

Анастасия тяжело вздохнула, но продолжала идти, словно обычная горожанка, вышедшая по делам. На этой улице её никто не знал – ни имени, ни кто она. Может быть, видели лицо, но навряд ли запомнили. Жаль, конечно, такого преданного почитателя, как этот бывший охотник за большим приданым, но что поделать? Жизнь продолжается.

Через четверть часа за хорошие деньги санная кибитка уносила барышню в Великий Новгород.