Откажись от показной почтительности и расчета в отношениях – и люди получат стократную выгоду.
Перестань говорить о милосердии и справедливости – и люди вновь обретут доброту и благожелательность.
Устрани из дел наживу и хитроумие – и больше не будет грабителей и воров.
Недостаточно просто создать закон на основе этих трех правил.
Надо жить по принципу «будь подобен неотбеленному шелку и необработанному дереву, не окрашенному желаниями и спекуляциями, не отягощенному учебой и заботами».
Такие абстрактные понятия, как любовь и доброжелательность, являются одними из самых сложных для перевода. Причин тому множество. Во-первых, абстрактные термины относятся к родственным понятиям, которые смешиваются и сливаются друг с другом, а разные языки по-разному проводят границы между ними. (Вспомните, например, проведенный К. С. Льюисом знаменитый анализ слова «любовь», которое в греческом языке разделяется на четыре родственных понятия, имеющих особые названия.) Во-вторых, абстракции приобретают смысл в конкретных ситуациях. Вот почему понятие «свобода», выраженное в словах Патрика Генри «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!», будет иметь иное семантическое значение, чем китайское xiāoyáo, пущенное в оборот Чжуан-цзы для выражения высшего состояния абсолютной свободы духа у познавших Дао, которая подобна полету мифической птицы, парящей высоко над подлунной сферой.
Таким образом, при переводе абстракций всегда происходит рассогласование между языком оригинала и языком перевода. Когда китайское слово xĭhuan переводится на английский язык как like (симпатия), многое теряется, поскольку xĭhuan может также означать романтическую любовь, пристрастие, наслаждение, восторг и другие родственные понятия. Но в то же время многое и добавляется, ведь английское like также имеет множество значений, которые не охватывает китайское xĭhuan. Эти два слова не похожи на стыковочные узлы двух космических кораблей, которые без проблем соединяются друг с другом. Скорее их можно уподобить двум деревьям, которые могут служить схожим целям: отмечать вход в деревню для усталых путников; укрывать от дождя певчих птиц и грызунов, занятых сбором орехов; прятать от посторонних глаз влюбленных, встречающихся при луне; защищать рабочих от палящего солнца. Однако, будучи сформированными под влиянием различных климатических и географических условий, генов и истории, эти деревья разделились и превратились в два разных объекта. Если их сопоставить, то общие очертания одного могут напомнить нам такие же общие очертания другого, но между ними по крайней мере столько же различий, сколько и совпадений. Чтобы понять, где одно слово может заменить другое, а где нет, нужны не только словари, литература и история, но и опыт двух жизней.
[В любом переводе что-то неизбежно теряется, а что-то приобретается, поэтому я оставил такие понятия, как Дао и Дэ, в основном без перевода по всему тексту «Дао Дэ Цзин». Просто эти слова слишком важны и в то же время слишком просты, чтобы пытаться искусственно подогнать их под существующие понятия другого языка. Хотя в некоторых случаях можно перевести Дао как «путь», а Дэ – как «достоинство» (или «сила», если исходить из этимологии), но несоответствия в целом слишком велики. Поэтому предпочтительнее сохранить китайские слова и импортировать их в свой язык.]
Слова rén (仁) и yì (義) – одни из тех абстрактных деревьев в китайском семантическом лесу, которые не имеют точного соответствия во многих языках. Широко употребляемые Конфуцием (и Мэн-цзы, который развил его учение), эти слова – вместе и по отдельности – являются одними из самых важных в конфуцианстве. Переводимые в разных источниках как «доброжелательность и справедливость», «мораль и этика», «щедрость и праведность», «сострадательная любовь и оправданный долг» (существует также множество других вариантов), эти слова означают все из перечисленного и в то же время ничего.
В итоге я остановился на варианте «милосердие и справедливость» – главным образом потому, что я учился на юриста, и потому, что мне нравится монолог Порции из «Венецианского купца»: «Если б был без милости закон, никто б из нас не спасся. Мы в молитве о милости взываем»[2]. Мне хотелось бы думать, что Лао-цзы и Конфуций одобрили бы этот выбор. Небо и земля не даруют нам ни справедливости, ни милосердия, но мы не можем не жаждать и того и другого.
Слова Лао-цзы, если перевести их буквально (хотя, как я только что объяснил, это невозможно), будут означать что-то вроде «покончить с милосердием, отказаться от справедливости» – довольно поразительный отказ от основополагающих концепций конфуцианства.
Рукописи из Годяня вообще не содержат данного отрывка. Вместо этого в них говорится об отказе от мошенничества и лицемерия. Вот почему кое-кто утверждает, что поздние варианты текста содержат намеренные правки, сделанные более поздними переписчиками, либо радикальными даосами, чтобы усилить нападки на конфуцианство (чем славились Чжуан-цзы и его ученики), либо конфуцианцами, которые таким образом хотели выставить Лао-цзы в дурном свете.
Но я не думаю, что все это имеет большое значение, поскольку предпочитаю видеть зверя, а не оставленные им следы. В другом месте «Дао Дэ Цзин» Лао-цзы отмечает: «Когда Дао отброшено, его место занимают милосердие и справедливость». Я понимаю его высказывание «перестаньте говорить о милосердии и справедливости» как намек на то, что разговоры об этих понятиях и споры о том, что они означают и чего не означают, а также хитроумные способы переиначить слова, чтобы доказать что угодно, бессмысленны и контрпродуктивны. Абстракции – это манекены, которые можно облечь в любой наряд, какой только пожелаете. Важны не слова, а нечто одновременно меньшее и большее, чем слова. Речь идет как о конкретных актах доброты по отношению к ближним, так и о готовности подчиниться непрекращающемуся движению мехов между небом и землей; о том, чтобы получать удовольствие от созерцания кривого дерева или расколотой миски, а также оплакивать смерть солдат, сражающихся на стороне наших врагов; о милосердии, которое проявляется в стремлении к наибольшей свободе для индивидуальной души, а также о справедливости и признании того факта, что небо и земля не испытывают к нам ни любви, ни ненависти.