Я давно вырос из того возраста, когда боялся переступить порог кабинета своего босса. Хотя кому я врал? Я вообще никогда не боялся заходить к нему в кабинет, считая, что толкая дверь ногой, больше шансов получить желаемое, чем стоя на одном месте и лишний раз переживая. Но сегодняшний разговор касался не меня, а Леона. А говорить о чужих детях ещё труднее, чем говорить о своих.

Я целый день прокручивал в голове вчерашний полёт с Леоном. И больше всего вспоминал его взгляд. Я знал этот взгляд. Не по учебникам, не по инструкциям. Я знал его, потому что сталкивался с таким не раз. Когда человек сидит в кабине пилотов, держит руки на штурвале, и всё вроде бы в порядке, но глаза смотрят не туда, куда должны — не вперёд, не на приборы, не на горизонт. А внутрь — туда, где вопросов намного больше, чем ответов.

И именно так смотрел Леон.

Он выполнил зачётный полёт — без единой ошибки. Идеальный заход, плавное касание, грамотное общение с вышкой. Всё гладко. Чётко. Правильно.

И в то же время неправильно.

После посадки я внимательно смотрел за его действиями. Вот он уже стягивает с себя ремни безопасности — так, будто избавляется от тяжелых металлических цепей, которые держат его тут насильно.

— Ты молодец, — похвалил я.

— Спасибо, — таким же ровным тоном отозвался он, не глядя не меня.

— Ты мог бы стать лучшим, Леон. Но ты не здесь.

Он на секунду замер. Потом глубоко вздохнул и отозвался, отводя взгляд:

— Я здесь, Марк. Только я здесь быть не должен.

Я кивнул и не стал давить, потому что это было не моё дело. Не мой сын. Но Том — мой друг, и я не должен был молчать. Однажды Том спас меня. Пришла моя очередь отплатить ему той же монетой.

Поэтому я стоял перед дверью его дома, чувствуя себя юнцом, стоявшим перед кабинетом начальника. И не решался постучать.

Я не звонил ему заранее и не предупреждал, что приеду. Потому что чувствовал — сегодня он будет дома.

Стукнул один раз. А потом ещё несколько.

Он открыл дверь, удивлённо на меня уставившись:

— Марк?

— С утра был им, — отозвался я.

— Что ты тут делаешь?

— Соскучился.

— Я серьёзно.

— А ты считаешь скуку — ерундой?

— Марк…

— Хорошо-хорошо, — примирительно поднял я руки, — ты впустишь меня или мне выложить всю информацию, стоя на пороге твоего дома? Не то, чтобы я был сильно против подышать свежим воздухом, но разговор не быстрый.

— Разговор? — Том сделал несколько шагов назад, впуская меня внутрь. — Ты меня пугаешь. Что-то случилось?

Я покачал головой:

— Нет, но хочу поговорить с тобой о твоём сыне. О Леоне.

Том тут же свёл брови и нахмурился:

— Что он натворил? Сел мимо полосы? Сломал приборную панель?

— Том, — мягко осадил я друга, — ему же не пять лет.

— Честно? Иногда мне кажется, что он ведёт себя так, будто ему до сих пор пять.

Я закатил глаза — Том неисправим. Опять слышит то, что считает нужным. Мы прошли на второй этаж — в его кабинет, и Том закрыл дверь, поворачиваясь ко мне:

— Так что случилось с Леоном?

Я редко бывал в кабинете Тома — обычно все важные дела мы обсуждали в офисе. А дом оставался местом встречи друзей, местом, где мы старались забыть о работе. Но сегодня я был здесь и вдыхал аромат кожи, кофе и чего-то ещё.

Времени. Того времени, которое безвозвратно ушло. Того времени, которое мы с Томом провели в попытках укротить небо. Стены в кабинете были увешаны различными картами, фотографиями, грамотами…

Всё аккуратно.

Всё на своих местах.

В этом кабинете жил не мой друг.

Жил начальник — тот, кто требует, оценивает и принимает непростые решения. Тот, кто не должен показывать свои слабости, даже если они у него есть.

— Леон летает идеально, — начал я разговор, не присаживаясь.

— Знаю, — на этот раз лицо друга озарила улыбка. — Наконец-то он начал меня радовать.

— Я не совсем это имел в виду… Том, он словно робот. Без ошибок — да. Но и без души.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился друг.

Я замялся — не зная, как лучше продолжить. И не сочтёт ли меня друг за сумасшедшего пилота, который лезет не в своё дело.

— Понимаешь, Том, он будто бы смотрит не вперёд, а куда-то в себя. Или назад. Я не знаю. Он не чувствует небо, не чувствует самолёт. Он просто выполняет то, что должен. Как по инструкции — взлёт, полёт, посадка.

— И что в этом плохого? — недоумевал Том. — Он же не ошибается.

— Не ошибается, — в очередной раз подтвердил я. — Но он и не летает один. Рядом с ним я, и он уверен, что если что-то пойдёт не так, он не останется один. Что мы справимся. Но справится ли он, когда станет настоящим пилотом? Когда рядом не будет того… Такого… — я вздохнул. — Когда не будет меня. Когда весь груз ответственности ляжет на его плечи. Да, до этого дня ещё есть время. Но оно утекает быстрее, чем нам кажется.

— Может быть, он просто устал?

— Нет, Том. Он просто этого не хочет. Он не горит этим. Он не я. И не ты.

— Он сам выбрал лётную школу! — немного повысил голос друг, сжимая кулаки. Бросил на меня взгляд — твёрдый и уверенный.

— Или он выбрал этот путь, потому что боялся тебя разочаровать? — спросил я чуть громче, чем должен был.

Воцарилась тишина. Долгая, тяжёлая и мучительная.

— Ты предлагаешь мне поверить в то, что мой сын притворяется?

— Я предлагаю тебе открыть глаза и посмотреть на то, что происходит. Не как бывший пилот, не как руководитель компании. Не как начальник. А как отец. Просто спроси у сына, счастлив ли он? И выслушай ответ — даже если он будет совершенно не таким, каким ты хочешь его услышать. Просто поговори с ним. Я знаю, что Леон прячет эмоции под маской сарказма, но это не значит, что он ничего не чувствует. Возможно, он просто боится.

Том отвернулся к окну, всматриваясь вдаль — в бескрайнее тёмное небо. Он делал то, что обычно делал я, когда не понимал, что происходит — обращался за помощью к небу.

— Ты думаешь, что я ничего не замечаю? — тихо спросил он. — Замечаю. Даже больше, чем хочу замечать. Но что я должен сделать? Сказать ему: «Бросай всё!»? Я ведь даже не знаю, чем он хочет заниматься. И хочет ли вообще.

— Так поговори с ним, — ещё раз попросил я. — Ты его отец, Том. Почему ты не хочешь просто с ним поговорить?

— О чём именно, Марк? — Том вопросительно посмотрел на меня. — Леон ещё слишком молод. Если я сейчас пойду на поводу его эмоций, то однажды могу встретить разочарованный взгляд — когда он поймёт, что не стал тем, кем должен был. А ты знаешь, что разочарование рвёт похуже турбулентности.

— Должен? Должен кому, Том?

— Это его наследство, Марк. Небо — его долг.

Я с трудом удержался от того, чтобы стукнуть лучшего друга.

— Долг перед кем? Перед тобой? Перед собой? Перед совестью? Том, ты слышишь себя? Да, я не представляю своей жизни без полётов, без неба. Я вернулся буквально с того света ради того, чтобы вновь поднять в воздух самолёт. Но я занимаюсь этим делом, потому что безумно его люблю. Но Леон… В его глазах нет огня. Нужно ли ему это небо, если оно станет для него тюрьмой?

Тюрьмой, а не свободой.

— Я знаю, чего он хочет.

— Уверен?

— Да, — хотя прозвучало как «нет». — А его детские выходки не приведут ни к чему хорошему. Завтра он захочет играть на барабанах, а через год стать врачом — и мне каждый раз принимать его выбор?

— Достаточно хотя бы узнать, чего он хочет на самом деле сейчас, — покачал я головой. — И уже после этого делать какие-то выводы. Иначе ты потеряешь не пилота. Ты потеряешь сына, а вот сможешь ли ты его вернуть…

С этими словами я вышел из кабинета, чётко осознавая, что наш разговор зашёл в тупик. Тому нужно было время, чтобы понять себя. А мне, кажется, пора начинать искать замену Леону. Каким бы он ни был, мне нравилось с ним работать. И я отчаянно хотел, чтобы он полюбил то, чем занимается.

От тяжелых и гнетущих мыслей я смог избавиться только дома, когда Кейт встретила меня с чашкой горячего чая, подставляя губы для поцелуя.

— Поговорил? — спросила она.

— Поговорил, — эхом отозвался я. — Но ты же знаешь Тома. Он слышит то, что хочет слышать.

— А Леон?

— Леон застрял где-то между небом и отцом. Я не знаю, что скрывает этот умный парень, и поэтому не могу ему помочь. Но боюсь, что Том своей настойчивостью скоро получит совершенно не тот результат, которого ждёт. А я останусь без пилота.

Мы проболтали с ней до поздней ночи, обсудив Леона, Тома. И немного Каролину — она в последнее время тоже была как будто чуточку не в себе. Я намекнул Кейт о том, что неплохо бы разговорить дочь, но та лишь отмахнулась — Каролина всегда делилась своими переживаниями, и если сейчас молчит, значит, пока ей нечего нам рассказать.

* * *

А на следующий день что-то пошло не так. Ровно в восемь утра я должен был встретиться с Леоном в центре авиаподготовки. Но Леон не пришёл. Несмотря ни на что, он никогда не опаздывал. Раньше — никогда. Я подождал десять минут, пятнадцать… А потом набрал его номер, услышав в ответ неприятный голос автоответчика: «Абонент недоступен».

Недолго думая, я набрал Тома. Спустя три гудка он поднял трубку:

— Марк?

— Ты будешь каждый раз уточнять? Думаешь, меня похитили инопланетяне и звонят с моего номера? Где твой сын?

— Какой именно?

— Старший, — нетерпеливо ответил я. — Где Леон?

— А он не с тобой? — голос Тома звучал беспокойно. — Он встал рано утром, взял сумку и уехал. Я думал, что он с тобой…

— Думать надо было вчера, когда я просил тебя поговорить с сыном. А сейчас надо действовать.

— Думаешь, с ним что-то случилось?

— Думаю, что он спрятался от мира, чтобы послушать себя и принять решение, что делать дальше.

— Ты говоришь так, как будто знаешь моего сына лучше, чем я.

— Нет, Том. Но я хорошо знаю, что такое бороться против целого мира за правду и справедливость. И в такие моменты самое лучшее — это почувствовать поддержку от близких. А близкие его не поддерживают.

— Он даже не сказал…

— А ты дал ему эту возможность? — сухо перебил я. Этот вопрос я задавал ему не впервые.

Том промолчал, явно чувствуя, что вина за исчезновение сына лежит на нём.

— Позвонишь мне, как появится информация, — продолжил я. — У меня вылет через три часа. Я поеду в аэропорт. Держи меня в курсе, если что-нибудь узнаешь.

Но информацию о местонахождении Леона я получил раньше. И к удивлению, не от Тома, а от своей дочери.