Что означал для меня привычный образ жизни? Раньше это была учёба, работа, дом. Всё по кругу. Каждый новый день не сильно отличался от предыдущего. Но теперь… Теперь в этот круг ворвалась любовь. Любовь, которую принёс он. И к привычной рутине прибавилось ожидание — когда он позвонит. Когда придёт. Когда поцелует…

Новость о том, что Леон уезжает в Испанию раньше, чем планировал, сначала обескуражила меня: как расстаться — пусть даже на несколько дней — с человеком, с которым трудно было расставаться даже на одну ночь? Но потом… Я свыклась с тем, что он уедет. Главное, что вернётся. Обещал, что быстро — даже, если примут проект, он прилетит домой. А дальше мы вместе решим с ним, что делать.

Но впереди у нас было ещё несколько совместных дней. И даже на работе он незримо, но был рядом — его голос звучал в вышке.

А я знала по памяти каждую шутливо брошенную им фразу. Среди сотни других — его голос, его интонации — всё это слишком быстро стало привычным и родным.

— Борт семьсот девятнадцать, взлёт разрешаю, выруливайте на полосу два. Ожидайте команды.

— Борт семьсот девятнадцать, подтверждаю выруливание, занимаем полосу два. Ждём команды. Хорошего дня тебе, Каролина!

Он нарушал этику и правила — и лишь одному ему это было позволено. Потому что все всё знали — его отец, мой отец, сотрудники вышки… И никто не говорил ни слова против. Леон балансировал на грани запрета, но делал это очень осторожно и грамотно.

Я не сводила глаз с экрана, ожидая, когда точка начнёт двигаться. Набирать высоту, занимать нужный эшелон. А потом ждать, когда он вернётся. Вернётся, чтобы заехать за мной. Чтобы подарить мне ещё один незабываемый вечер.

— Борт семьсот девятнадцать, набирайте высоту, занимайте эшелон сто сорок, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально и ровно.

— Подтверждаю, — спокойно отозвался Леон. — Занимаем нужный эшелон.

— Метеорадар обещает непростой полёт — на всём пути следования плотная облачность. Удачи!

Я мысленно отсчитывала минуты, когда борт Леона покинет пределы моей досягаемости — когда управлять ими будут диспетчера другого аэропорта. И ждала, когда Леон отзовётся. Он всегда делал это — говорил что-то, что заставит меня ждать его ещё сильнее. Всего лишь намёки — и сердце начинало биться чаще.

— Каролина, — раздалось в наушниках. На этот раз очень тихо. Слишком лично. Как будто только для меня. — Прощай.

Я замерла. Словно вросла в кресло, из которого управляла жизнями людей. Не в силах пошевелиться или что-то сказать, я выдавила лишь:

— Леон? О чём ты?

Но в ответ — тишина.

Линия отключилась.

Одно лишь слово. Короткое и жестокое — как удар исподтишка. В ушах гремела кровь. Я судорожно пыталась вспомнить, что могло случиться за те минуты, когда я ещё слышала его голос — ровный, собранный. Почти безэмоциональный.

Но теперь в голове крутилось лишь его «прощай».

Он уезжает.

Это не очередной рейс. Не командировка. И не поездка на презентацию конкурса. Это что-то страшнее. Дольше… То, что граничит с «навсегда».

Я сорвала наушники, будто они жгли кожу. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Взгляд метнулся к радару ещё раз — борт семьсот девятнадцать уже покинул зону моей ответственности. Окончательно и бесповоротно. Исчез. Стал чужим. Как за одну секунду стал чужим и Леон.

— Каролина? — позвала меня Аделина. — Всё в порядке?

Я не ответила и покачала головой. Попросила подменить меня и, схватив сумку, выбежала.

Быстро, не оглядываясь.

Потому что если бы я остановилась, то развалилась бы на части прямо здесь, среди холодных экранов и бездушного металла.

На улице шёл снег — лёгкий и пушистый, но колючий. Он пробирался сквозь ткань куртки и напоминал мне о том, что Леон попрощался. А я осталась одна.

Снег стирал с ресниц тушь, размазывая по щекам остатки макияжа. Я набирала его номер и умоляла небо, чтобы он ответил. Но телефон молчал. Длинные пустые гудки.

Я проверяла почту, сообщения — ничего.

Леон исчез — будто его и не было в моей жизни. Будто он мне приснился.

Подарив мне всё, о чём я не смела даже мечтать, он забрал это обратно и разорвал мою душу на мелкие клочья.

Тишина была громче любого крика.

Громче моего крика и слёз. Я бесцельно бродила по улицам, не желая возвращаться домой. Боясь посмотреть в глаза родителям. Но становилось холоднее… Машина осталась у вышки, и я взяла такси.

Дома я бросила сумку в прихожей и направилась прямиком в свою комнату. Опустилась на кровать, закрывая лицо руками. Боль жгла изнутри. Обида на него и на себя, что доверилась тому, кому не стоило, накрыла меня с головой.

Он уехал. Уехал и не сказал, что вернется. Я обхватила подушку, и рук коснулся листок бумаги. Я рывком села на кровати, рукавом вытирая слёзы, и развернула смятый клочок бумаги.

Ни конверта, ни украшений.

Только его почерк — резкий и торопливый — будто бы он писал в темноте.

'Каролина, прости меня, но я должен уехать. Я не хотел уходить вот так — да что там вот так! — я вообще не хотел уходить. Но попрощаться лично я не мог. Потому что тогда — я бы не уехал. Но я не могу обещать тебе то, в чём сам не уверен. Я не знаю, будешь ты меня ждать или нет. Но помни — я люблю тебя. Где бы я ни был.

Леон'.

Я с силой сжала бумагу и разрыдалась. Так, как плачут те, кто боится, что потеряли последнее, что у них было.

— Каролина?

Голос отца заставил меня поднять заплаканное лицо — он стоял в дверях и не решался войти.

— Он уехал, — прошептала я, не называя имён — причина моих слёз была понятно и без уточнений. — И не сказал, вернется ли.

Отец подошёл молча и сел рядом, обняв меня — крепко, как в детстве.

— Если этот мальчишка когда-нибудь вернётся…

Я отпрянула от него, потому что не хотела слышать то, что он скажет дальше.

— … То я лично придушу его своими руками за то, что заставил плакать мою дочь. Что случилось?

— Ничего, — всхлипнула я. — Я не знаю. Всё было хорошо. Между нами… В смысле, пап… Я его люблю, — голос звучал жалобно. — И знаю, что он меня любит. Но он попрощался. Сегодня. И его телефон молчит, и я не знаю, что думать. Ты можешь отвезти меня к нему?

— Куда к нему? — рассмеялся отец как-то нервно. — Ты хотя бы знаешь, куда он направился?

— Его рейс направлялся в Барселону, — задумчиво произнесла я. — Но презентация проекта ещё нескоро… Возможно, он что-то задумал?

— Возможно. Я не умею считывать его мысли. Попробую поговорить с Томом. Хотя если кто-то и знает, что происходит у Леона в голове, то только он сам.

— Он не просто так уехал, — прошептала я, теребя рукава кофты. — Он написал записку и сказал, что не знает, когда вернётся.

Отец замолчал, а его взгляд стал тяжёлым.

— Каролина… — начал он тихо. — Знаешь, кого мне напоминает Леон? Меня самого. Он такой же упрямый, каким был я в его возрасте. И такой же глупый, когда дело касается чувств. Он не от тебя бежит. Он снова убегает от себя, потому что другого способа он не видит. Вот только…

— Только что? — с надеждой спросила я.

— Он говорил с тобой о своём походе к врачу?

— Да, — кивнула я. — Сказал, что всё хорошо и мне не о чем беспокоиться.

— Как и всем нам… — отец задумался.

— Я поеду к нему, — твёрдо произнесла я. — Даже если он не хочет меня видеть. Он не мог уехать вот так. Не мог. Что-то случилось.

— Не уезжай одна. Возьми с собой Роберта, — усмехнулся отец. — Он тебе не откажет.

Я подняла на него удивленный взгляд.

— Не смотри так. Я тебе уже говорил — у меня тоже есть глаза. И сердце. И я знаю, что ты успела покорить сердца обоих сыновей Тома Нойманна. Вот только своё сердце ты отдала тому, кто решил его разбить.

— Теперь ему придётся его склеить.

Слёзы высохли, а на смену им пришла болезненная решимость — выяснить всё раз и навсегда. Даже если он решил меня бросить, даже если я для него была лишь мимолётной игрой, отвлечением между рейсами и чертежами. Пусть скажет мне это в глаза.

Пусть посмотрит и произнесёт: «Это было ошибкой. Самой глупой, что я совершал». Пусть откажется от прошлых слов.

У меня есть право знать правду. Лучше быть разбитой, чем обманутой.

Лучше страдать от реальности, чем всю жизнь мучиться от недосказанности и лжи.

Я набрала номер Роберта, даже не осознавая, который час.

— Каролина? — голос был сонным. — Что случилось?

— Можно я приеду к тебе?

На том конце провода воцарилось молчание. А потом я услышала согласие. И это то, что было нужно. Роберт сейчас был единственным, кто мог мне помочь. И кого я хотела видеть.