Мы выбрались.

Не знаю, сколько времени это заняло, может быть, час, а может быть, вечность. Я ползла по узкому земляному лазу, обдирая локти и колени, толкая перед собой бесчувственное тело Грраша. Уна помогала сзади — подталкивала, подпирала, шептала молитвы всем богам, каких только могла вспомнить. Корни, которые я призвала расширить проход, осыпались за нашими спинами, запечатывая лаз и отрезая преследователей.

Когда мы наконец выбрались в овраг, была уже глубокая ночь. Небо над головой — черное, беззвездное, затянутое облаками. Пахло мокрой землей и палой листвой. Где-то вдалеке ухала сова. Я лежала на холодной траве, хватая ртом воздух, и смотрела в темноту, не в силах пошевелиться.

— Госпожа, — прохрипела Уна, — нужно идти. Они могут найти обход.

— Знаю.

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, руки дрожали, всё тело дрожало. Магия внутри меня едва теплилась, после исцеления Грраша я выложилась почти до дна. «Степная кровь» забрала свое: я чувствовала себя так, словно из меня выкачали половину жизни. Но выбирать не приходилось. Если мы останемся здесь, к утру нас найдут. И тогда всё будет кончено.

— Куда мы пойдем? — спросила Уна.

Я задумалась. В деревню нельзя — Ратмир наверняка уже подкупил или запугал половину Сухих Камней. В уездный центр — слишком далеко, да и кто нам там поверит без документов, без денег, без Грраша? В Степь? До границы три дня пути, и у нас нет лошадей.

И тут я вспомнила.

— Старый охотничий домик, — сказала я. — В лесу, у Черного ручья. Прадед построил его для объездчиков. Там никто не живет уже лет двадцать, но крыша еще цела. По крайней мере, была цела, когда я проверяла ее в прошлом году.

— Вы проверяли охотничий домик?

— Я проверяла все постройки в поместье. На случай, если кредиторы выгонят из дома. — Я криво усмехнулась. — Вот и пригодилось.

Мы подняли Грраша. Он всё еще был без сознания — дышал, но слабо, прерывисто, и его кожа была горячей на ощупь. Жар. Видимо, темная магия оставила свой след даже после исцеления. Или, может быть, «Степная кровь» не до конца справилась с ядом. Или его организм боролся сам, как умел.

Путь до охотничьего домика занял остаток ночи. Мы шли через лес, спотыкаясь о корни, продираясь сквозь колючий кустарник. Я потеряла счет времени. Несколько раз мы останавливались, чтобы передохнуть, и каждый раз мне казалось, что я больше не смогу встать. Но я вставала. Потому что если не я, то кто?

Домик показался из-за деревьев, когда небо на востоке начало сереть. Маленький, приземистый, сложенный из грубых бревен, с просевшей крышей и покосившимся крыльцом. В темноте он казался заброшенным и мрачным, но для меня это был самый прекрасный вид в мире.

— Пришли, — выдохнула я.

Дверь была заперта, но замок проржавел и поддался с одного удара камнем. Внутри пахло пылью, старой древесиной и мышами. Но было сухо. И была старая и чугунная печь, но, кажется, еще работающая.

Мы уложили Грраша на единственную кровать — грубый деревянный топчан, застеленный истлевшим тюфяком. Уна тут же начала хлопотать: растопила печь, нашла в углу охапку старых дров, принесла воды из ручья. А я осталась рядом с Гррашем.

Ему было плохо. Очень плохо.

При свете очага я наконец смогла как следует рассмотреть его рану. «Степная кровь» сделала свое дело — черные прожилки исчезли, края раны начали затягиваться. Но в глубине, там, где темная магия прожгла плоть до кости, всё еще пульсировала алая, воспаленная ткань. От раны исходил жар. Запах стоял тяжелый — смесь горелой плоти и чего-то сладковатого, тошнотворного.

— У него заражение, — сказала я, ощупывая лоб. — И жар. Очень сильный.

— Что мы можем сделать? — спросила Уна.

Я молчала. В фамильном подвале, оставшемся где-то позади, в захваченном Ратмиром поместье, были десятки растений, способных помочь. «Лунный мох» для сна. «Корень жизни» для регенерации. «Слезы грозы» для очищения крови. Всё это было там, за спинами наемников, в нескольких милях отсюда.

А здесь, в лесу, у меня не было ничего.

Или всё-таки было?

Я закрыла глаза и потянулась к магии земли. Она отозвалась слабо, едва слышно, как далекое эхо. Но она была. Усталая, истощенная, но живая. И она могла сделать то, чего не могли травы и настойки.

Моя прабабка называла это «живой повязкой». Я никогда не пробовала, ведь это было слишком сложно и опасно. Но сейчас выбора не было.

— Уна, — сказала я, — выйди. Пожалуйста.

— Госпожа?

— То, что я собираюсь сделать… тебе лучше этого не видеть.

Уна помедлила, посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Я осталась одна. С Гррашем. С его раной. С его дыханием — хриплым, неровным, прерывистым.

Я склонилась над ним и положила руки ему на грудь — туда, где сердце билось слабо, но упрямо. Закрыла глаза и призвала магию. Всю. До последней капли.

И начала проращивать.

Это было похоже на то, что я делала всегда, когда работала с землей. Но земля — это почва, глина, перегной. Она мягкая, податливая, живая. А плоть… плоть — это другое. Она сопротивляется. Она не хочет, чтобы в нее вторгались. Она отторгает чужеродное.

Первые ростки появились в ране — крошечные, бледно-зеленые. Я направляла их, чувствуя каждое волоконце, каждый корешок. Они проникали в мертвую ткань, высасывали гной, впитывали остатки темной магии. Это было мучительно — не для него, для меня. Я чувствовала всё, что чувствовала бы земля, если бы могла чувствовать. Жжение. Растяжение. Боль.

Из моего горла вырвался стон. Пот заливал глаза. Руки дрожали так, что я едва удерживала их на его груди.

Но я продолжала.

Ростки становились толще, крепче. Они оплетали рану, стягивали ее края, как живые нити. Они проникали глубже — туда, где темная магия оставила свой след, и выжигали его, впитывали, очищали. Я чувствовала, как его тело принимает мою магию — сначала неохотно, потом с благодарностью. Как его сердце начинает биться ровнее. Как его дыхание становится глубже.

А потом он заговорил.

Сначала я не поняла, что это. Думала, стонет от боли. Но это были слова — тихие, неразборчивые. Он бредил.

— Эш-шара… — прошептал он. — Эш-шара тан…

Я замерла, но рук не убрала.

— Ини-тара… — Его голос то взлетал, то опускался почти до неслышного шепота. — Кай-эн… Нар-эш-шара…

Старостепной. Тот самый диалект, на котором он читал эпос в библиотеке. Я не понимала ни слова, но мягкие и напевные интонации говорили сами за себя. Так не говорят о войне. Так не говорят о смерти. Так говорят о чем-то другом. О чем-то…

— Твои глаза, — вдруг произнес он на общем, и я вздрогнула. — Как степной ковыль на закате. Серебряные. Живые.

Он бредил. Точно бредил. Но его губы шевелились, и слова лились — тихие, странные, невозможные.

— Твой голос, — продолжал он, и его рука, такая слабая, едва живая, шевельнулась на одеяле, словно пытаясь коснуться меня. — Как ветер в весенней траве. Я слышал его… даже там. В темноте. Он вел меня обратно.

Я не могла дышать. Не могла говорить. Просто стояла на коленях у его постели, держала руки на его груди и слушала, как орк, который никогда не говорил о чувствах, признается мне в любви на языке, которого я не понимала, и на языке, который понимала слишком хорошо.

— Ты — мой север, — прошептал он. — Мой юг. Моя Степь. Я думал, что пришел в этот край ради закона. Но я пришел ради тебя. Просто еще не знал этого.

Слезы катились по моим щекам. Я не вытирала их. Я продолжала работать — ростки становились длиннее, толще, они сплетались в сложный узор на его спине, как живая заплатка. Магия уходила из меня толчками, и с каждым толчком я чувствовала себя всё более опустошенной. Но боль утихала. И жар спадал. А его дыхание становилось ровным, глубоким, спокойным.

— Эш-шара, — прошептал он в последний раз и затих.

Ростки замерли, застыли, превратились в подобие коры — плотной, гладкой, чуть светящейся зеленым. Рана была закрыта. Полностью. Темная магия ушла. Жар спал. Он будет жить.

Я отняла руки от его груди и рухнула на пол.

Сколько я пролежала так — не знаю. Может быть, минуту. Может быть, час. В голове шумело, перед глазами плыли круги. Я чувствовала себя пустой, как выпитая до дна бутылка. Но в этой пустоте было и что-то еще. Облегчение. Радость. Покой.

Он будет жить.

Очнулась я от того, что Уна трясла меня за плечо.

— Госпожа! Госпожа, очнитесь!

Я с трудом разлепила глаза. В окно лился серый утренний свет. Пахло дымом — Уна, видимо, поддерживала огонь в печи всю ночь. Грраш лежал на кровати, укрытый старым одеялом, и дышал — ровно, спокойно, глубоко. Живой.

— Получилось, — прошептала я.

— Что получилось? — Уна уставилась на меня. — Что вы сделали? Я слышала ваш голос, вы стонали, вы…

— Я прорастила травы. Внутри него. Чтобы закрыть рану. — Я попыталась улыбнуться. — Получилось… не с первого раза. Но получилось.

Уна перекрестилась и что-то забормотала — не то молитву, не то ругательство. Потом помогла мне подняться и усадила на табурет у печи. Я сидела, пила горячий травяной чай, который она заварила из каких-то лесных трав, и смотрела на Грраша.

Он спал. Лицо было бледным, но спокойным. На лбу — ни капли пота. Дыхание было ровное и глубокое.

— Вы спасли его, — сказала Уна.

— Мы спасли.

— Нет, госпожа. — Она покачала головой. — Я только таскала воду и молилась. А вы… вы сделали то, чего никто не мог. Вы вернули его.

Я не ответила. Просто смотрела на орка, который спал на старом охотничьем топчане, и думала о том, что он сказал в бреду. «Ты — мой север. Мой юг. Моя Степь». Может быть, это был просто жар. Может быть, он не помнит этих слов. Может быть, он никогда не скажет их наяву.

Но я-то помнила. Я запомнила каждое слово.

К полудню Грраш открыл глаза.

Я как раз дремала на табурете, когда услышала его голос — слабый, хриплый, но осмысленный:

— Где я?

Я вскочила так резко, что табурет опрокинулся.

— В охотничьем домике. В лесу. Вы ранены, но живы. Лежите.

Он попытался приподняться и тут же застонал. Живая заплатка на спине засветилась зеленым — это магия всё еще работала, защищая рану.

— Я же сказала: лежите! — Я схватила его за плечи и уложила обратно. — Вам нельзя двигаться!

— Я должен… Ратмир… поместье…

— Ратмир в поместье. С наемниками. А вы здесь, с дырой в спине и с травой, растущей внутри вас. Так что лежите и не рыпайтесь.

Он посмотрел на меня мутным, но уже осмысленным взглядом.

— Трава? Внутри меня?

— Живая повязка. Фамильный рецепт Варгов. Очень эффективно, но требует покоя. Так что даже не думайте вставать.

— Я не могу лежать. Я должен…

— Грраш. — Я наклонилась к самому его лицу. — Если вы сейчас встанете, трава порвется. Рана откроется. И тогда всё, что я делала этой ночью, пойдет насмарку. Вы этого хотите?

Он помолчал, глядя мне в глаза.

— Нет.

— Вот и славно. Тогда лежите.

Я выпрямилась и огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать как бинты. Или как веревки. Потому что я знала Грраша. Я знала, что как только я отвернусь, он снова попытается встать.

И тут мой взгляд упал на старый моток бечевки, валявшийся в углу. Наверное, еще с тех времен, когда здесь бывали охотники. Я подняла его, проверила на прочность. Веревка была старой, но крепкой.

— Что вы делаете? — спросил Грраш.

— Обеспечиваю ваш покой.

Я привязала его левую руку к спинке кровати. Потом правую. Он смотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать, — не то изумление, не то возмущение, не то что-то еще.

— Вы связываете меня.

— Да.

— Как преступника.

— Как пациента. Преступника я бы еще и обыскала.

— Это незаконно. Согласно…

— Согласно параграфу первому Инструкции по выживанию в экстремальных условиях, — перебила я, затягивая последний узел, — пациент обязан слушаться врача. А я здесь единственный врач. Так что лежите смирно.

Он посмотрел на веревки. Потом на меня. Потом снова на веревки.

— Вы невероятная женщина, — сказал он наконец.

— Я знаю. — Я улыбнулась. — Отдыхайте.

И он закрыл глаза. Не потому, что хотел, я видела, как ему это трудно. Но потому, что доверял мне. Потому, что знал: если я что-то делаю, значит, так надо.

Уна, наблюдавшая эту сцену из угла, покачала головой и отвернулась к печи. Но я заметила, что она улыбается.

День прошел тихо. Грраш спал — теперь уже спокойно, без бреда. Уна возилась у печи, пытаясь сообразить обед из того немногого, что мы успели захватить с собой. А я сидела на табурете у его постели и…

Вязала.

Да, именно вязала. Уна в вечной своей предусмотрительности сунула в дорожную сумку клубок шерсти и спицы — «на случай, если будет чем заняться». И теперь я вязала длинный, бесконечный шарф, сидя у постели раненого орка в заброшенном охотничьем домике. Петля за петлей. Ряд за рядом.

— Что вы вяжете? — спросил Грраш, не открывая глаз.

— Шарф. К зиме. Вам.

— Мне?

— В Степи холодно. А вы вечно ходите в одном сюртуке.

— Сюртук теплый. Из степной шерсти.

— Значит, будете носить шарф поверх сюртука.

Он помолчал.

— Какого цвета?

— Красного. Как тот лепесток «Степной крови», что я вам дала.

— Вы дали мне лепесток? — Он нахмурился. — Я не помню.

— Неудивительно. Вы были в бреду. Много чего говорили.

— Что именно?

Я помедлила, не отрываясь от вязания.

— Разное. Вы говорили на старостепном. И на общем. И еще… — Я запнулась. — Вы говорили обо мне.

Он долго молчал. Я уже решила, что он снова заснул, когда он произнес — тихо, но отчетливо:

— Я помню.

Мои пальцы замерли на спицах. Я подняла на него взгляд. Он смотрел на меня — без очков, серыми глазами, в которых было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Что именно вы помните?

— Всё. — Он помолчал. — Я помню каждое слово. И я… не отказываюсь от них.

В комнате стало тихо. Так тихо, что я слышала, как потрескивают дрова в печи, как вздыхает ветер за окном, как бьется мое сердце.

— Вы всё еще связаны, — сказала я наконец.

— Я заметил.

— Я не развяжу вас, пока вы не пообещаете лежать смирно.

— Обещаю.

— И пока не выпьете бульон, который сварит Уна.

— Обещаю.

— И пока не расскажете мне, что значит «эш-шара».

Он улыбнулся — слабо, но по-настоящему.

— «Эш-шара» значит «свет в степи». Так называют звезду, которая указывает путь. Полярную звезду.

— Вы назвали меня Полярной звездой?

— Да. — Он смотрел мне прямо в глаза. — Потому что вы мой ориентир. Мой север. Мой…

— Я помню, — перебила я, чувствуя, как заливаюсь краской. — Вы это уже говорили. В бреду.

— Теперь я говорю это наяву. — Он помолчал. — Развяжите меня, пожалуйста. Я обещаю лежать.

Я отложила вязание и подошла к кровати. Развязала узлы — сначала на левой руке, потом на правой. Он не пошевелился. Только взял мою ладонь в свою — слабо, но тепло — и поднес к губам.

— Спасибо, — сказал он. — За жизнь. За всё.

— Не за что. — Я сжала его пальцы. — Вы мой актив. Я обязана защищать свои инвестиции.

Он издал тот самый горловой смех. И я улыбнулась. И в этом заброшенном охотничьем домике, посреди леса, в окружении врагов и опасностей, мы были почти счастливы.

Почти. Потому что Ратмир всё еще был в моем доме. Потому что война еще не закончилась. Потому что самое трудное было впереди.

Но у нас была эта минута. И этот шарф. И эта Полярная звезда.