Мы становимся магией, да, и магия становится нами. Она неотменяема, непреодолима и необходима; мне нужно расходовать её так же сильно, как нужно сделать следующий вдох. Если я этого не сделаю, магия поглотит всё вокруг.

Однако чем больше я беру, тем больше она забирает у меня — медленная болезнь, пожалуй, но столь же неизлечимая. Чернокнижники не бессмертны. И в конце концов, неважно, насколько я могущественен.

Я умираю.

Так или иначе, моя магия меня убивает.

ГЛАВА 6

АРИОН

— Почему это не работает? — на лбу мальчишки пролегла отчётливая морщина разочарования, пока он гипнотизировал взглядом миску с бьющимся в панике, трепещущим лососем. — Я же всё делаю правильно.

— Неправильно, — старейшина Бранш взмахнул иссохшей ладонью над рыбой. — Ты должен сосредоточиться на молнии в своих венах, на этой искре силы, и выпустить её на волю.

Мальчик закрыл глаза. Давление внутри него нарастало, нарастало и…

Мальчик зашипел. Боль обожгла кости. Она вонзила острые крючья в его разум. Он инстинктивно замер, и магия отступила вместе с агонией.

— Это… это больно.

Он знал, что проявляет слабость. Другие послушники шпыняли его за это каждый день. Они говорили, что он не переживёт даже первое Испытание.

Однако старейшина Бранш был добрее. Он не обзывал мальчика. Он положил руку ему на плечо и с силой вдавил пальцы в ключицу. Это тоже причинило боль. Но к такой боли мальчик уже привык.

— Боль — это сила. Это доказательство выносливости. Это свидетельство того, что ты сможешь преодолеть с помощью магии. Ты не должен испытывать тревогу или страх, точно так же как не должен познавать гнев или радость. Эмоциям нет места в жизни чернокнижника. Магия контролирует всё — ты, твоя низшая человеческая суть, ничто. Магия подвластна воле Мортема, и только ей.

Мальчик всё ещё колебался. Его воспитывали хорошим. Он хотел быть хорошим.

— А как же рыба?

— Они не могут помешать судьбе. А для этого континента, дитя, для королевства Мортема ты и станешь самой судьбой. Ты поможешь очистить эти улицы. Очистить этот мир. Магия свяжет твою кровь и душу, и к твоим губам прикоснется сила, которую вкушали только боги. Но сначала ты должен найти мощь внутри себя. Почувствуй боль, никогда не прячься от неё. Дыши, — хватка старейшины Бранша стала ещё жёстче, — и выпусти величие на волю.

Мальчик слушал. Возможно, он не был самым храбрым или самым сильным, но он был самым послушным. Он не хотел облажаться.

Магия закипела в его венах. Он почувствовал боль, похожую на когти, разрывающие плоть. И… он продышал её. Он позволил ей вдребезги разбить хрусталь своих костей, позволил ей вырваться наружу. Воля Мортема. Магия полоснула по лососям. Сняв чешую с доброй половины из них ещё до того, как мальчик успел открыть глаза. Кровь заполнила остаток миски. Чешуя и потроха.

— Очень хорошо, Арион, — старейшина Бранш похлопал мальчика по голове холодным, бесстрастным прикосновением. — Очень, очень хорошо.

Мальчик ухмыльнулся. Он не мог сдержаться. Ведь он всего лишь хотел быть хорошим.

Тюрьма превратилась в мавзолей книг.

Разорванный пергамент и сломанные корешки усеивали пол. Чернила запятнали каменный стол. Чем больше русалка трещала без умолку — и чем больше мои поиски оказывались тщетными, — тем сильнее магия бурлила внутри меня. Боль вспыхивала в груди, как кремень о камень. Я сглатывал её. Я отказывался признавать её. Но усталость всё равно дымилась между рёбер, обвивая позвоночник. Пройдёт совсем немного времени, прежде чем она поглотит меня полностью.

ЧЕРНОКНИЖНИК КАСЕАН ТИТУС

Восхождение: 106 г. от С.Б.

Падение: 199 г. от С.Б.

ЧЕРНОКНИЖНИК АДРИАН СЕВЕРИ

Восхождение: 243 г. от С.Б.

Падение: 367 г. от С.Б.

ЧЕРНОКНИЖНИК МАРКУС ЦИЦЕРОН

Восхождение: 389 г. от С.Б.

Падение: 498 г. от С.Б.

Ни один чернокнижник не пал — не умер — менее чем через десять лет после своего Восхождения. За всю историю самым молодым из всех павших был мужчина, проживший сорок три года после Восхождения. Нет ни противоядия, ни лекарства, ни единого доказательства того, что кто-то смог исцелить дегенерацию своего тела. И это заставляет меня охотиться за проклятыми сказками. Историями на ночь, легендами и чушью; ничем, что могло бы когда-либо оказаться реальным. Но я не могу просто позволить себе умереть. Не так скоро. Не после всего, чем я пожертвовал.

— Что твоё начальство подумает о том беспорядке, который ты тут устроил? — русалка висела вверх тормашками на краю своего тюфяка. Её розовые волосы касались грязного пола, но она, похоже, этого не замечала. Или, возможно, ей было плевать. Её взгляд оставался прикованным к выходам, сменяясь между ними каждые три секунды, точно хронометр. — Я думала, вы, чернокнижники, должны хотя бы притворяться высшими существами.

— Мы и есть высшие существа.

— Ты испортил по меньшей мере тридцать книг за последний час. Для библиотекаря ты — чудовище. — Она провела языком по зубам, явно демонстрируя очередную угрозу и полностью игнорируя свои краснеющие щеки и кровь, приливающую прямо к голове. Может, она упадёт. Разобьёт себе лоб и избавит меня от мук своего отвратительного общества. — Что ты вообще ищешь? Красивые картинки с милыми пони?

— Ты слишком болтлива для покойницы, — я с силой пролистывал «Официальные хроники и истории чернокнижников», том XVII.

— Я уже давно покойница, — пробормотала она, и её голос стал холодным как лёд. — И мне вполне уютно в этом статусе.

Могу себе представить. Она была сущим кошмаром с тех пор, как я впервые наткнулся на неё на улице, когда она угрожала главарю самой отбитой банды в Крестфолле. Если бы я не вырубил её и не запер здесь, Магнус рано или поздно сделал бы это сам. Он бы ударил её, когда она меньше всего ожидает, и его банда не стала бы церемониться. Я уже развернулся, чтобы высказать ей всё это — хотя бы для того, чтобы отвлечься от собственных проблем, — когда дверь в тюрьму открылась со зловещим скрипом.

Грёбаный конец настал.

Быстрым выдохом я привёл в порядок книги в комнате: пол мгновенно очистился, а разбросанные пергаменты испарились. Мерроу теперь наблюдала за мной, а не за дверью, и в её океанских синих глазах сквозило презрение. Я выпрямился, ожидая появления короля, его стражников или, возможно, старейшины, который возвестит о казни демона. Однако вместо этого в комнату вошел худощавый историк.

Гавриал Пресепультус, новейший историк Башни Истории и, весьма спорно, исправившийся преступник, балансировал фарфоровой тарелкой со свежими фруктами на стопке на редкость древних текстов. Кожаные обложки осыпались шелухой на его обнажённые руки; чёрная форменная мантия была коротко обрезана на рукавах, обнажая жилистые мускулы и гладкую смуглую кожу под ними. Он безуспешно пытался сдуть эти чешуйки слабым, поверхностным дыханием.

— Тебе не положено быть здесь, — произнёс я вместо должного приветствия.

Гавриал закатил глаза, смахивая прямые пряди иссиня-чёрных волос со своего лица.

— Ты отправил чайку в Башню Истории с запросом на новые книги. Я здесь с указанными книгами. По-моему, всё в рамках закона, Арион.

— В рамках закона всё кажется даже заядлому игроку.

Он снова закатил глаза. Затем в третий раз для верности.

— Теперь я — историк. — Когда я свирепо зыркнул на него, он бросил книги на стол, подхватив тарелку повыше, прежде чем я успел стащить хотя бы виноградину. — Возможно, мне стоит воспользоваться своим новым положением, чтобы напомнить тебе, что говорят в подобных ситуациях: «спасибо» — вежливое выражение, используемое при признании подарка, услуги или комплимента. «Премного благодарен» — выражение, используемое для обозначения признания ценности человека или ситуации. «Я дорожу тобой»…

— Ты можешь заявлять о своей должности сколько угодно; я всегда буду помнить тебя избитым и истекающим кровью в том переулке, когда ты тёр свои последние два серебряника в надежде, что они спасут твою никчёмную жизнь.

Морщина глубоко врезалась в худые черты Гавриала. На мгновение показалось, что он собирается поспорить, но вместо этого он резко повернулся на пятках и зашагал к камере русалки.

— Доставка завтрака.

Рычание отозвалось в моей груди, сопровождаемое горько-сладким жаром магии, когда я двинулся за ним.

— Мы не кормим монстров.

— Я не монстр. Я Зефира. — Русалка зловеще ухмыльнулась и перехватила тарелку до того, как я успел помешать Гавриалу пропихнуть её через узкую щель под дверью. Она швырнула её в стену, разбив фарфор вдребезги и окатив камеру соком клубники, апельсина и ананаса. Фрукты она полностью проигнорировала. Как я и знал. Подобрав зазубренный осколок, она выставила фарфоровое оружие в нашу сторону. — А теперь немедленно выпустите меня отсюда, блять, или я убью вас. Обоих.

Я встретился с ней взглядом и щёлкнул пальцами. В то же мгновение каждый кусочек фарфора исчез. Включая самодельный нож между её пальцев.

— Игнорируй демона, — бросил я Гавриалу, даже когда она закричала и снова бросилась на решётку. Снова. Она безрезультатно скребла сталь ногтями. Я отвернулся от неё, и через несколько секунд Гавриал сделал то же самое. — Она не представляет для нас опасности, — коротко пояснил я. — До тех пор, пока не использует свою песню.

Гавриал выгнул ухоженную бровь.

— Она… пыталась?

— Нет.

— Тогда бьюсь об заклад, она вообще не умеет петь. — Он оглянулся на неё. — Значит, не такая уж она и угроза, верно?

Я не ответил. Потому что он был прав: если русалка до сих пор не попыталась завлечь меня в кровавое небытие своим голосом, она, скорее всего, не способна на это. Но я отказался признавать это вслух. Гавриал олицетворял собой всё худшее, что было в Крестфолле. В Мортии. Он — и все ему подобные — и были причиной существования чернокнижников.

Гавриал обошёл меня, чтобы примоститься на моём табурете и полистать мои книги, словно его больше не волновала неопасная русалка, теряющая рассудок позади нас. Закинув блестящие кожаные сапоги на мой стол, он завёл руки за голову и откинулся назад так далеко, как только возможно, не рискуя перевернуться. Затем он ухмыльнулся мне. Наглой, самодовольной улыбкой преступника.

— Есть успехи в исследованиях?

— Нет.

— Я бы так и подумал, раз уж ты всё ещё шлёшь запросы. — Гавриал многозначительно посмотрел на корешки. — «Официальные хроники и истории чернокнижников», том XVII — скучно. «Призраки минувшей вселенной» — умеренно интересно, если не считать того, что автор скончался от чумы третьего века за несколько страниц до завершения романа. — Он сделал паузу, и улыбка глубже прорезала его лицо. В его карих глазах блеснул огонёк. — А это что? «Детские сказки второго века: Бабочка, Змея и Птица».

Я взмахнул рукой, и металлический колпак опустился сверху. С глухим стуком о камень он скрыл остальные тома от его взора.

— Проваливай.

— Но мне так весело. Неужели ты наконец-то достучался до своего детского сердца? Залечиваешь подавленные травмы и избавляешься от токсичного шовинизма, который в тебя вбили старейшины? — Он картинно прижал руку к сердцу, прежде чем с восторгом развернуться. — Погоди, вот другие историки узнают о…

Я вздёрнул его за шиворот и оторвал от пола. Он поперхнулся от неожиданности, дёргаясь и брыкаясь в попытках освободиться, но Гавриал был слаб. Он никогда не умел постоять за себя в драке.

— Хватит, Пресепультус. Тот факт, что ты теперь работаешь на Мортию, не освобождает тебя от последствий твоих поступков. Распустишь язык перед кем угодно — и меньше всего перед чернокнижником — и окажешься зарыт позади Башни Истории вместе с остальными твоими новообретёнными друзьями.

Ужас пискнул внутри него, но я притянул его ближе. Моя магия обвилась вокруг его горла, туго сжимаясь.

— Возможно, тебе и удалось одурачить королевский двор, чтобы получить помилование, но я знаю, кто ты такой. Я знаю, на что ты способен. В один прекрасный день — завтра, через месяц или через годы — ты оступишься. Ты совершишь ошибку, из которой не сможешь выкрутиться своими разговорами, и увидишь меня краем глаза, и тогда ты поймёшь. Поймёшь, что проиграл, и я наконец пришёл за долгом.

Гавриал впился ногтями в мои руки, затем забил по ним ладонями. Он мучительно захрипел, его глаза заслезились. И только когда слёзы покатились по его щекам, я отпустил его. Лишившись моей поддержки, он рухнул на пол. Сжался в комок, подтянув колени к груди.

— Ты… ты, — выдавил он, хотя его голос дрожал и срывался. — …пытался помочь.

Я смотрел на него сверху вниз, не дрогнув.

— Нет. Ты не пытался мне помочь. Ты пытался меня унизить.

Возможно, кто-то другой искал бы мелкой мести Гавриалу. Он выставил меня дураком перед двором. Сыграл на мне, как на скрипке. Использовал меня. Тогда я был моложе, неопытнее, всё ещё оставался послушником, который верил, что этот город можно спасти с помощью толики твёрдости и решимости. Я не хотел просто зачищать Крестфолл от преступников; я хотел помочь им. Гавриал сам доказал, что это невозможно.

Я нашёл его избитым и истекающим кровью, и он убедил меня, что банда жестоких мерроу нападает на невинных горожан. Грабит их и оставляет умирать. На самом же деле Гавриал был обычным торчком. Он задолжал Шрамам с первых же недель своего пребывания в Крестфолле и не мог расплатиться. К тому времени, как я нашёл его, он проиграл в общей сложности шесть квартир на их деньги.

И всё же Гавриал никогда не был глуп. По крайней мере, не до конца. Одним лишь (лживым) словом о мародёрствующих мерроу он обеспечил себе именно то, чего хотел — аудиенцию перед двором и королём. А дальше всё было просто: выпросить помилование, притвориться раскаявшимся в игорных долгах, обернуть их жажду крови в свою пользу. В конце концов, у него были уши на улицах города и уникальный набор навыков. Потребовалось совсем немного убеждений, чтобы выбить себе должность в Башне Истории. Должность, которая защитила бы его от всех тех опасных людей, которых он кинул.