— Заслужи это, чернокнижник. — Я наклоняюсь, расстёгивая первую пуговицу жилета. Блузка под ним и так сидит свободно и распахнута, и эта первая пуговица открывает ему лишь крошечный кусочек моей золотистой кожи. Я провожу пальцами по мягким изгибам своей груди. — Этого ты хочешь?

Ещё один блеск зубов. Ещё один рык. Я чувствую, как его магия сгущается вокруг нас, пульсируя, раздуваясь и заполняя собой всю каюту. Я щелкаю его по носу:

— Никакой магии, чернокнижник. Не сейчас.

Он перехватывает моё запястье, намертво прижимая меня к столбу, пока его вторая рука продолжает греховное восхождение по моему бедру, стремясь прямиком к лону. Однако он останавливается за секунду до того, как коснуться его. Грёбаный мудак. Его ухмылка становится шире, на щеке вспыхивает ямочка, пока он дразнит самую складку вверху моего бедра.

— Насколько сильно ты этого хочешь, русалка?

Я ёрзаю. Пытаюсь ёрзать, но его хватка непреклонна. Пусть он сильнее, но я слишком упряма, чтобы позволить ему победить в этой маленькой игре. Я до безумия хочу, чтобы его пальцы оказались на мне. Внутри меня. Я яростно смотрю на него сверху вниз.

— Хочешь сказать, я единственная, кто этого хочет? — Я облизываю губы, и его глаза становятся совершенно чёрными. Ни единого проблеска серебра или золота. — Хочешь сказать, ты не мечтаешь попробовать меня на вкус, Арион? Не хочешь почувствовать, как сильно я по тебе теку?

Он рычит, и его хватка становится жёстче:

— Сирена.

— А вот и нет. — Я ухмыляюсь, расстёгивая ещё одну пуговицу. — Давай же, чернокнижник. Попробуй меня.

Ещё пуговица. Ещё одна. Но, прежде чем я успеваю сбросить жилет, Арион сам срывает его с меня. Следом он рвёт блузку. Раздирает её практически пополам. Я ахаю от внезапной прохлады, от ощущения его тепла, которое близко, но всё ещё недостаточно близко, пока стою здесь, обнажённая, прямо над ним.

Мои розовые волосы рассыпаются по груди, и он смахивает запутавшиеся волны в сторону. Он смотрит на меня, смотрит и смотрит — так долго, что я начинаю дрожать.

— Сука, Зефира. Просто… сука. Ты так красива, это не должно быть правдой. Не должно быть возможным выглядеть настолько хорошо. — В его голосе звучит благоговение, словно он молится на меня. Но прямо сейчас мне нужно совсем не такое поклонение.

— Твоя очередь, — выдыхаю я. — Пожалуйста…

Как и прежде, мне не приходится долго умолять. Арион накрывает ладонью мою киску, его ладонь трётся о меня с упоительным трением. Он ругается:

— Ты, чёрт, вся промокла.

Я запрокидываю голову, подаваясь бедрами вперёд, выгибаясь навстречу его руке. Мне даже не нужны его губы или пальцы. Одно его прикосновение наполняет меня, как и всегда, таким диким восторгом, что перед глазами взрываются звезды.

— Чёрт, — шиплю я. — Это так, так…

Я запрокидываю голову, подаваясь бедрами вперёд, выгибаясь навстречу его руке. Мне даже не нужны его губы или пальцы. Одно его прикосновение наполняет меня, как и всегда, таким диким восторгом, что перед глазами взрываются звезды.

— Чёрт, — шиплю я. — Это так, так…

Он добавляет второй палец, восхитительно растягивая меня. А затем сгибает их. Толкается ими внутри меня. Снова и снова, пока я не начинаю вовсю двигаться на его руке; моя грудь вздымается, а с губ срываются дикие стоны. Он смотрит на меня — на мои губы, грудь и тело — с ненасытным, прикованным вниманием.

— Боги, — бормочет он. — Так чертовски красива.

Я не слышу его. Не могу думать ни о чем, кроме его руки, его пальцев и того, как они высекают искры на моей коже, словно огниво. Он — трут. Мой трут. А я — его пламя. Я не могу… не могу перестать двигаться. Никогда ещё всё не ощущалось так. Никогда, никогда, никогда.

— Давай, — говорит он. — Вот так, Зефира. Двигайся на моей руке, как хорошая девочка. Позволь мне сделать тебе приятно.

Мой взгляд резко переводится на его лицо, и я свирепо смотрю на него. Он ухмыляется, видя мою строптивость; его вторая рука скользит по моему животу выше, к груди, где он зажимает и скручивает мой сосок между пальцами, заставляя меня застонать вновь.

— Тебе это не нравится, да? Ты совсем не хорошая девочка.

Я качаю головой, пока мои бёдра продолжают совершать круговые движения. Потому что я не хорошая девочка, и я не была создана для того, чтобы делать «приятно».

Я была создана для боли.

Наклонившись вперёд, я вцепляюсь в тёмно-каштановые волосы Ариона и сильно тяну. Болезненно. Он снова рычит, и теперь его пальцы погружаются глубже. Быстрее. Злее. О боги. Мои колени подкашиваются, но он упирается ладонью мне в грудь. Намертво прижимая меня. Пальцами трахая меня ещё сильнее. Это так хорошо, что я не могу дышать. Рёв наслаждения проносится сквозь меня, когда мышцы сжимаются, волны подкатывают всё выше, выше.

— Моя невыносимая русалка, — шепчет Арион. — Моя порочная, порочная девчонка.

Я полностью растворяюсь в этом чувстве. В его прикосновениях, звуке его голоса, клейме его слов. Он хрипло смеется, и я качаюсь на волнах этого экстаза — качаюсь на его пальцах, — пока дыхание наконец не выравнивается. Я провожу ладонью по его голове. На этот раз нежнее. Он поднимает на меня глаза, в которых горит жадность и похоть. Он великолепен. Он сокрушителен. Он…

Мой, — проносится у меня в голове внезапная мысль.

Он слегка запрокидывает голову, чтобы прикусить мои пальцы, и у меня вырывается тихий смешок, пока ноги всё ещё подрагивают от отголосков лучшего оргазма в моей жизни. Он медленно извлекает пальцы из меня. Я стараюсь не обращать внимания на ту влагу, что оставила на полу, но его взгляд цепляется за неё, и он рычит:

— Чёрт, это так сексуально. Ты невероятна.

Он ещё раз дразнит мой сосок, прежде чем окончательно убрать руку. Оставляя меня замерзать и дрожать у столба. Хотя его взгляд по-прежнему не отрывается от меня.

Я тяжело сглатываю, гадая, что нам делать теперь. Как нам вернуться к тому, кем… кем мы вообще были друг другу? Это был лучший секс в моей жизни, а ведь это была всего лишь прелюдия в темнеющей каюте. Как нам снова стать врагами, или незнакомцами, или даже друзьями, когда его пальцы буквально блестят от моих соков?

Прочистив горло, я заставляю себя выдавить:

— Спасибо. За… это. Было…

Он выгибает бровь:

— Хотя я ценю твою благодарность, мы ещё далеко не закончили, Зефира.

Мой желудок совершает кульбит. Падает ещё ниже, когда Арион отклоняется назад и одним движением сдёргивает с себя рубашку, обнажая эти огромные мышцы. Плотные, загорелые и умопомрачительные. Серебряный шнур обвивает его торс, вспыхивая всё ярче и ярче, пока его руки опускаются к ремню. Я облизываю губы, и, хотя только что кончила — мне мгновенно хочется ещё. Я уже подумываю о том, чтобы самой упасть на колени, повалить его и взять его член в рот. Его взгляд впивается в мой, словно он способен читать каждую мою мысль, и он медленно расстёгивает пряжку. Звук металла о кожу заставляет моё лоно пульсировать от тоски. Я смотрю на его руки, его член, его лицо так, словно могу силой мысли притянуть их к себе. Внутрь себя.

— Ты жадная, — произносит он.

Я пожимаю плечами, хотя это движение выходит неловким и прерывистым, и позволяю остаткам юбки упасть на пол. Он диким взглядом смотрит на разорванный хлопок.

— А ты будто нет?

Он снова переводит взгляд на меня и поднимается на ноги. Выдёргивает ремень из петель. Расстёгивает брюки. Богиня, помоги мне. Я могу кончить прямо от этого зрелища. Просто глядя на него. Что, чёрт возьми, со мной происходит? Он говорил, что я уничтожила его, но ведь он сам сломал меня. Разрушил до основания.

Я уже никогда не буду прежней после этой ночи.

— Конечно, я жадный. Я, чёрт возьми, истосковался по тебе, — говорит он. — Ты думала, я ждал так долго только ради того, чтобы просто потрогать тебя? Думала, это всё, что я запланировал? Да ни хера подобного. — Он полностью раздевается, оставаясь абсолютно голым впервые в жизни. И, чёрт… это зрелище стоит увидеть. Он — настоящая стена из мышц и силы, а его член длиной добрых одиннадцать дюймов. Если не больше. Он определённо не преувеличивал, что при любых других обстоятельствах привело бы меня в бешенство.

Он мог бы быть статуей, изваянной самими богами, чтобы явить миру образец божественного совершенства. Нет — изваянной по образу самого Мортема. И хотя ещё несколько дней назад эта мысль вызвала бы у меня тошноту, теперь я знаю его. Он не Мортем. Он просто Арион.

И он здесь. Со мной.

Его голос становится ещё темнее. Тон превращается в жесткий, требующий приказ:

— Сейчас ты ляжешь, Зефира, и я раздвину эти прекрасные ноги. Я вылижу каждый дюйм твоей прелестной кожи. Я сделаю так, что ты кончишь прямо мне в рот, а потом я переверну тебя и оттрахаю. Ты ведь именно об этом просила? Именно об этом умоляла? Я буду трахать тебя, пока ты не кончишь. Пока тебе не покажется, что ты никогда не сможешь остановиться. Я сделаю так, что ты пожалеешь, что у тебя вообще появились ноги, русалка. — Он обхватывает свой член ладонью, проводя по толстому основанию, пока его взгляд прожигает меня насквозь. На кончике проступает капля смазки.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Это слишком.

Этого ни капли не достаточно.

Он наступает на меня, как хищник, истинный чернокнижник, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой маленькой и слабой. Однако это ощущение не вызывает у меня протеста. В нём есть какая-то странная, извращённая сладость. Я доверяю Ариону своё тело. Доверяю ему брать меня. Доверяю ему вести эту игру. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, пока моя вторая рука опускается ниже, ниже, и он накрывает мои губы всепоглощающим поцелуем. Он перехватывает мою ладонь и направляет её, заставляя ласкать свой член.

— Вот так, — говорит он, уча меня тому, как хочет, чтобы его трогали. — Плавно и медленно. Я не собираюсь спешить с тобой.

Я наслаждаюсь этим шелковистым ощущением его плоти. Он такой широкий, что у меня едва хватает пальцев, чтобы обхватить его полностью.

— Боюсь говорить это, чтобы ещё больше не раздуть твоё эго, но ты… огромный, Арион.

Он ухмыляется, хотя этот свет так и не достигает его расплавленного взгляда.

— Часть обращения в чернокнижника, — обыденно произносит он. Без боли или сожаления в голосе. — Хирургические чары. Они лишают нас возможности иметь детей и делают наши члены массивными.

При этих словах у меня внутри всё переворачивается. Мои пальцы каменеют, и я пытаюсь отступить назад, но он перехватывает моё запястье и удерживает на месте.

— Всё хорошо, Зефира. Я хочу сделать тебе приятно.

— И ты… чувствуешь это? — спрашиваю я, убирая прядь волос с его лба.

Он смеётся:

— Да, я чувствую. Чувствую тебя прямо сейчас. Хочешь, я напишу тебе сонет о том, как, чёрт возьми, хороша твоя рука? Потому что я могу. В этом мире нет ничего подобного твоим прикосновениям, Зефира. Я вижу это во снах. Каждую грёбаную ночь. Каждый раз, когда закрываю свои грёбаные глаза. Вот, смотри… — Он указывает на шнур между нами, который сейчас сияет так ярко, что вся каюта окрашивается в калейдоскоп неоновых радуг. Он делает шаг навстречу моему прикосновению, и я сжимаю его крепче. Его мышцы вздрагивают от удовольствия. — Я хочу тебя сильнее, чем хотел что-либо за всю свою жизнь. Ты нужна мне. А теперь, блядь, ложись.

Я ласкаю его быстрее, упиваясь его прерывистым, участившимся дыханием:

— Но я хочу сделать приятно тебе.

Он качает головой:

— Ты что, не слушаешь? До меня мы ещё дойдём. Сначала я устрою себе пир. — Он приподнимает мой подбородок, целуя меня до тех пор, пока наши губы не начинают гореть от подступающих синяков. Я впитываю каждый его вкус, прикосновение его языка, ожог шнура между нами. То, как он сжимает мою грудь, исследует моё тело, запускает пальцы в мои волосы, словно не может насытиться ни единой моей частью. Это одурманивает. Я полностью теряю себя.

На резком выдохе я шепчу:

— Не надо…

Он тут же замирает. Останавливается.

— Что?

— Не нужно нежности, — выговариваю я на одном дыхании. — Мне нравится… нравится, когда больно. Боль заводит меня ещё сильнее. Если тебе это нормально…

— Мне нормально. — Он ухмыляется. Самый могущественный чернокнижник в мире. Его изнывающий член жестко упирается мне в живот. — До тех пор, пока ты понимаешь, что ты мне нравишься.

Мой желудок сжимается. Всё моё тело сжимается.

Его ухмылка становится шире, а в глазах вспыхивают искры лукавства и секса. Грязного, мокрого секса.

— Потому что я собираюсь оттрахать тебя так, словно ненавижу тебя, Зефира.

На это я лишь улыбаюсь:

— Хотела бы я посмотреть, как ты попробуешь, чернокнижник.

Он с лёгкостью подхватывает меня на руки и опускает в синий шёлковый гамак, убирая волосы из-под моей спины и подтягивая меня к самому краю. Мир под нами тревожно качается, но теперь это ощущение полета больше не вызывает у меня дурноты. Оно заставляет меня чувствовать себя живой. Он раздвигает мои ноги в стороны, его ладони впиваются в мои бёдра карающей хваткой, от которой перед глазами снова сыплются искры. Его ногти царапают мою кожу, когда он опускается между моих ног и проводит языком по моей киске. Снова. И снова. Дразнящие движения, заставляющие меня ёрзать, скулить и умолять — что я и делаю. Конечно, делаю.

— Ещё, — молю я.

Его хриплый смех разносится по каюте. Он мягко накрывает ладонью мою грудь, прежде чем ущипнуть её. Сильно. Моя спина выгибается над гамаком, когда он одновременно прикусывает мой клитор. Затем он втягивает его ртом и снова начинает трахать меня пальцами. Грубее. Грязнее. Он очерчивает языком мой клитор, его пальцы сгибаются внутри меня, и он тянется выше, перехватывая моё горло. Не настолько сильно, чтобы душить, но достаточно, чтобы причинить боль.

— Святые боги, — выдыхаю я, не в силах осмыслить происходящее. Не в силах поверить в то, насколько это, чёрт возьми, хорошо.

Я кричу, и в следующую секунду он падает на меня сверху, заглушая этот звук своим ртом. Гамак раскачивается под его внезапным весом, мир начинает кружиться, но он целует меня. Успокаивает движениями своих пальцев. Удерживает меня, пока очередной оргазм с грохотом крушит всё внутри меня. Вокруг меня.