— Да, — произношу я монотонно, — ведь я спас твою жизнь. — Она продолжает свирепо смотреть на меня, но мне абсолютно плевать. — Почему — если ты должна мне долг жизни — я истекаю кровью, когда ранят тебя?

— Мы что, пытаемся сейчас научно проанализировать дар божества? — Она закатывает глаза к небесам с ещё более преувеличенным снисхождением, и, боги, я бы с удовольствием сомкнул руки на её горле. — Возможно, потому, что долг жизни невозможно вернуть, если должник будет мёртв. Мы связаны, придурок. Конечно, если хочешь перерезать мне глотку, чтобы доказать обратное — милости прошу.

Она вытягивает шею, натягивая свежий порез и обнажая воспалённый розовый след от петли. Он уродует её кожу наряду с дюжиной — сотней — мелких серебристых шрамов. Они мерцают на её золотистой коже, на руках, спине, животе.

Интересно.

Но эти шрамы — не то, что я могу использовать сейчас. Мне нужно разобраться в тонкостях этого долга и понять, действительно ли он так глубок, как она утверждает. Мы оба истекаем кровью в унисон. Её боль стала моей болью, но единственный способ узнать наверняка — убедиться, что всё это реально, а не просто манипуляция мерроу — это магия. Моя магия.

Я прижимаю кулак к сердцу, закрываю глаза и делаю вдох. Моя магия откликается мгновенно, словно только и ждала этого момента, почти с охотой проносясь сквозь рёбра. Но я не морщусь от этой сногсшибательной боли. Я не стону и не сгибаюсь пополам, как умоляет моё тело. Вместо этого я открываю глаза и раскрываю ладонь. Зефира ругается, её глаза округляются, и она отползает назад, прочь от меня. Прочь от этого.

Однако она не может сбежать. Никто из нас не может.

Мы действительно связаны.

Светящаяся серебряная нить — миллион сверкающих капель морской воды и алмазов — соединяет моё сердце с её. Доказательство долга жизни. Доказательство связи.

Чёрт.

— Нет, — хнычет она. Её пальцы обхватывают серебряную нить, и она дёргает за неё. Моё сердце замирает, и воздух с шумом вырывается из лёгких. Инстинктивно я тяну нить обратно к себе, и она с выдохом хватается за грудь: — Нет, нет, нет. — По какой-то причине — хотя это лишь физическое воплощение истины, которую она и так знала, — сейчас она выглядит полностью паникующей. Вопреки здравому смыслу, я подхожу ближе к ней. Серебряная связь укорачивается с уменьшением расстояния.

Она в ужасе смотрит на неё.

— Я прикована к тебе. — Её голос срывается на шёпот, прерываясь на этом слове. Прикована. Она лихорадочно качает головой, впиваясь ногтями в нить, и я морщусь от этого ощущения. Каждое колебание чуждое, неестественное. Она, похоже, согласна со мной, натягивая её ещё сильнее. Притягивая меня ближе. — Заставь… заставь это исчезнуть. — Когда я не отвечаю на её выпад мгновенно, она шипит: — Я сказала, убери это! Живо!

Свирепо глядя на неё, я зажимаю нить в кулаке и приказываю ей исчезнуть. Но магия в моей крови… на этот раз она мне не подчиняется. Растерявшись, я пробую снова. Теперь магия обжигает меня, проходя сквозь связь, но вместо того чтобы исчезнуть, нить лишь затвердевает на ощупь. Серебро сияет между нами. Яркое и непреодолимое.

Зефира смотрит на него с явной враждебностью:

— Почему это не работает? Почему оно всё ещё здесь?

— Это не имеет никакого отношения к моей магии, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Это полностью твоя вина. Я лишь вызвал физическое доказательство связи, а теперь…

— А теперь?

Я заставляю себя произнести это, ненавидя каждое слово:

— А теперь я, похоже, не могу убрать его обратно.

Её челюсть сжимается, и решимость вспыхивает в её взгляде за долю секунды до того, как она бросается вперёд. Я не успеваю приготовиться — мне это и не нужно. Она бросается на меня и сбивает на землю; её руки смыкаются на моём горле, а ногти впиваются в кожу. Её тело прижимается к моему. Серебряная нить пульсирует светом, связывая нас узлами, пока она пытается выдавить из меня жизнь. Пока она вместо этого выдавливает жизнь из нас обоих.

Она кашляет — хрипит — там, где я держусь. Я не издаю ни единого, мать его, звука. Вместо этого я перемещаю руки на её покрытые чешуей бёдра; их солоноватая влага впитывается в мои пальцы, пока она замирает надо мной, её взгляд дикий и отчаянный. Её хватка не ослабевает до тех пор, пока в моих глазах не темнеет, а лёгкие едва не лопаются. Тогда, и только тогда, она наконец отваливается от меня в сторону.

Приходя в себя с болезненными вдохами, она смотрит на меня. На непоколебимую нить.

— Ну вот, — заявляет она слабо. — Я могла бы убить тебя прямо сейчас, но не сделала этого. Я спасла тебя. Долг возвращён.

Я провожу тёплой ладонью по горлу, успокаивая лёгкие короткими вспышками магии, пока снова не получаю возможность глубоко вдохнуть. Затем, настолько спокойно, насколько могу, я произношу:

— Похоже, это не считается, если ты сама и была той, кто пытался меня убить. — Мои зубы ноют, когда челюсть снова каменеет. — Это уже второй раз, русалка. Будь я менее великодушен, я бы наказал тебя за это.

Она едва не смеётся в ответ:

— Наказал бы сам себя?

— Да. — Без колебаний. Если бы на кону не стояло сердце Мортема — если бы на кону не стояла моя жизнь, — я бы не торопился. Она бы умоляла, кричала днями, может, даже неделями, и я бы упивался этой болью.

Зефира, должно быть, понимает это, потому что она отползает на дюйм назад и переводит взгляд с моря на серебряную нить. Между дикими волнами и мной.

Я наматываю нить на пальцы один раз, другой и подтягиваю её ближе к себе:

— Если ты сбежишь, я тебя найду.

Она нерешительно касается нити, её тело дрожит, когда очередной всплеск воды осыпает её холодной, влажной солью.

— Я в курсе. — Она изучает свои пальцы, то, как они светятся в серебряном сиянии связи, прежде чем отпустить её, чтобы оттереть кровь из-под ногтей. — Я пытаюсь решить, стоит ли убийство тебя потери моей собственной жизни.

Хотя я переставляю ноги, готовясь к драке — обычно она предупреждает гораздо реже, — она громко вздыхает и произносит:

— Не переживай, чернокнижник, я слишком ценю этот мир, чтобы разбрасываться собой. Это будет мрачный день для всех, когда Зефира из Силь перестанет существовать. — Она отбрасывает волосы назад уверенным движением, выдавливая ухмылку. — К тому же у меня полно врагов. Я бы предпочла сначала посмотреть, как мучаются они, прежде чем откинусь сама.

— Я потрясён.

Она свирепо смотрит на меня:

— Ты в этом списке, чтоб ты знал.

— Я так и думал.

— Хммф.

— Тебе обязательно всегда оставлять последнее слово за собой?

— Тебе обязательно всегда оставлять последнее слово за собой? — передразнивает она меня, оставаясь такой же невыносимой, как и всегда.

Возможно, вместо того чтобы душить её в конце всего этого, я начну с того, что вырву ей язык. Я сдерживаюсь, чтобы не сказать ей об этом вслух, вместо этого наблюдая, как её хвост бьёт по выбоине в камне. По воде внутри неё. Это движение кажется отстранённым, почти ленивым, словно у её хвоста тоже своя голова на плечах — пока рука Зефиры медленно не опускается, чтобы присоединиться к нему. Хотя её взгляд остается далёким, затуманенным, она впитывает соль и море с придыханием. Тихий вздох удовлетворения, который она, скорее всего, даже сама не заметила.

Однако я его услышал.

Этот вид, этот звук заставляют моё тело напрячься. Мои руки сжимаются в кулаки. Даже крылья сжимаются, отодвигаясь от неё. Свежая волна отвращения проносится во мне, сменяясь отголоском чего-то другого. Чего-то худшего. Чего-то, что я не смею назвать по имени, когда её бирюзовые глаза заостряются и переносятся на меня, а серебряная нить пульсирует внезапным расплавленным теплом. Чёрт. Это… неожиданно. Я открыто встречаю её взгляд, отказываясь признавать это. Отказываясь подчиняться тошнотворному уколу стыда, который следует за этим.

Зефира из Силь красива, да. Было бы глупо отрицать то, что видит каждый. Но она также демон. Воровка. Лгунья.

И — несмотря на её тихий вздох — она не имеет надо мной никакой власти.

Магия всё ещё бурлит под моей кожей, неудовлетворённая. Не в силах выносить вид этого хвоста больше ни секунды, я иссушаю солёную воду с её чешуек одну за другой — отдельными, концентрированными вспышками тепла, жара, а затем холода, — пока они не исчезают. Пока она снова не становится похожа на человека. Если бы у людей росли густые, блестящие розовые волосы до самого греховного изгиба талии.

Я хмурюсь от этой незваной мысли.

Глаза Зефиры округляются, когда появляются её ноги. Хотя она напряглась, когда процесс только начался, словно ожидая, что я начну сдирать с неё кожу, теперь она расслабляется, пусть и медленно. Шевеля пальцами ног, затем щиколотками, она произносит потрясённым голосом:

— Это было не больно.

Я отвожу взгляд:

— А ты ждала, что будет больно?

— Я ожидала, что ты будешь пытать меня, да.

Слишком раздражённый, чтобы отвечать, я заканчиваю иссушать соль из луж на островке, за считанные секунды превращая океанскую воду в пресную. Мой желудок скручивается от напряжения, а на языке появляется лёгкий привкус пепла. Я игнорирую это. Нет времени для отдыха, нет времени обдумывать это отвратительное партнёрство ни секунды. Мне нужно это грёбаное сердце.

— Мне не придётся пытать тебя, если ты меня не предашь. — Не зная, что ещё сделать — и скрежеща зубами при этом, — я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться с земли. Она смотрит на неё так, словно она заразна. Подавляя рычание, я говорю: — Вставай. Мы и так потеряли здесь слишком много времени.

— А если я не хочу?

— Мне плевать, чего ты хочешь.

Её глаза сужаются, словно принимая вызов, и я молю Мортема о грёбаном терпении. Как раз в тот момент, когда я собираюсь убрать руку, она хватает её, и нить… она сначала обвивается вокруг моей руки, а затем выстреливает из моих пальцев к её пальцам. Она охает, когда нить опутывает её тело. Пламя охватывает меня от одного лишь прикосновения её пальцев, заставляя мой пульс биться быстрее, сильнее. Без моего разрешения моё тело подаётся к ней, как мачта, попавшая в ураган, словно я вообще не контролирую это желание, и… и это неправильно. Это неестественно. Однако даже когда эта мысль формируется, она кажется очень далёкой. Очень неважной. Связь пульсирует, пока кровь ревёт в моих ушах, когда я опускаюсь на колени перед ней, чтобы прикоснуться к ней ещё сильнее…

Нет.

Я резко отдёргиваю руку в последний момент, и вид её широко раскрытых глаз, её покрасневших щёк действует как ведро ледяной воды на голову. Отпрянув от меня, она сама вскакивает на ноги, отряхивая руки о свою испорченную тунику. Затем — наконец — она кивает один, два раза. Три раза. Больше себе, чем мне. Её щеки всё ещё розовые.

— Ладно. Всё нормально, это нормально, я буду вести себя прилично. Пока что. — Затем она ухмыляется, беря себя в руки с пугающей скоростью, и это похоже на то, как если бы я смотрел в разверстую пасть большой белой акулы. — До тех пор, пока я не разорву эту грёбаную связь, разумеется. А вот после этого ты сам по себе.

ГЛАВА 11

ЗЕФИРА

— Какого хера ты творишь? — спрашиваю я, хотя прекрасно вижу, чем занят чернокнижник.

Он раздевается.

— Расслабься, русалка. — Арион ловко поддевает пальцами подол своей туники и медленно стягивает ткань через голову, обнажая шесть четко очерченных кубиков пресса, идеальные грудные мышцы и убийственно широкие плечи, после чего каким-то магическим пассом перебрасывает одежду через крылья. Сомневаюсь, что он вообще осознаёт, насколько сокрушительно выглядит это зрелище. Мой желудок сжимается, а в самом низу живота вспыхивает редкое, тягучее пламя. Я не могу дышать. Я не могу на это смотреть.

Резко развернувшись на пятках, я спешу отвернуться, пока не поймала взглядом ещё какой-нибудь кусочек его светло-бронзовой кожи. Или чернильные татуировки на груди. Или мощное напряжение в его мышцах. Богиня, помоги мне. Серебряная нить обвивает мою щиколотку, искрясь с какой-то омерзительной чёткостью, и сам вид этой связи вызывает у меня тошноту. Он может быть тысячу раз красавцем, но он всё равно грёбаное чудовище.

— Ты часто разоблачаешься ради забавы, или за этим кроется что-то более коварное, о чем мне следует знать?

Что-то мягкое прилетает мне точно в спину. Я смотрю вниз: у моих ног лежит его скомканная туника. В горле встает комок лёгкой паники.

— Я подумал, что тебе не мешало бы прикрыться, — произносит он осуждающим, хотя по-прежнему бесстрастным тоном. — Но, если ты предпочитаешь оставаться полуголой, я заберу её обратно.

Я поворачиваюсь, скрестив руки на груди. Конечно, моя собственная одежда превратилась в клочья колючего льна из-за заточения и двух трансформаций подряд, и только волосы отделяют взгляд чернокнижника от моей груди — если бы он вообще соизволил опустить глаза ниже моего подбородка. Но мне не хочется доставлять ему удовольствие чувствовать себя правым. Или благородным. И вообще, одна из главных проблем мерроу — это постоянная потеря штанов, юбок или платьев. Стоит появиться хвосту, как одежда вокруг него тут же рвется в бесполезные лоскуты.

— Моя нагота смущает тебя, чернокнижник?

Он холодно выгибает бровь, не отводя взгляда от моего лица:

— Ты едва в обморок не упала, когда увидела меня без рубашки.

— Ничего подобного.

Он просто молча смотрит на меня; в его холодных серебристо-золотых глазах вспыхивает понимающий огонёк.

— Нет ничего постыдного в том, чтобы признать, что я нахожу тебя привлекательной, русалка. Большинство находит.

От такого заявления я могу только фыркнуть. Наше партнёрство обречено. Он невыносим. Ограниченный, высокомерный и серьёзно сдвинутый по фазе.

— Ты прекрасен ровно настолько же, насколько скромен. — Я поднимаю рубашку с земли и натягиваю вместо своего тряпья, стараясь игнорировать тот факт, что она — он — пахнет мёдом, лимоном и солью. Чёрная туника доходит мне до верхней части бёдер; ткань куда мягче всего, что я могла себе позволить за последние полгода. Это напоминает мне о других временах.