— Если… ты… ещё… хоть раз, — выплёвывает она с шипящей яростью, — подхватишь меня… и потащишь по воздуху, я скормлю твои глазные яблоки чайкам.

Я шагаю вперёд, не в силах скрыть безудержный гнев в своих тяжёлых, твёрдых шагах. Мои крылья уклоняются от яростной волны — я держу их сухими, предварительно испарив влагу с каждого отдельного пёрышка, — а затем распахиваются во всю ширь, отбрасывая на неё огромную тень. Она косится на меня, отрывая подбородок от камня; в её ярком сине-зелёном взгляде застыло отрешённое выражение. Остатки паники.

Я видел её лицо перед тем, как вытащил её из моря. Оно было искажено таким ужасом, какого я не встречал со времён… со времён своей юности.

— Птицелов, сожранный чайками, — бормочет она на рваном выдохе. — Прекрасная ирония, тебе не кажется?

Мои крылья топорщатся — правое едва не сбивает её с ног, но в последний момент она откатывается в сторону. Прижавшись спиной к валуну и больно впиваясь ногтями в камень, она свирепо смотрит на меня:

— Я знаю, что ты умеешь говорить, птицелов. У тебя не было проблем с тем, чтобы командовать мной минуту назад.

Я изучаю её прищуренным взглядом. Её сердце бешено колотится под рёбрами. Чешуя — сотни, если не тысячи чешуек — искрится ниже пупка, а кончик хвоста бьёт по прибою, пока вода каскадом стекает по её покрытому шрамами телу. Змея, выползшая прямо из Бездны, чтобы преследовать меня. Её тонкая талия переходит в соблазнительные изгибы, но она не стыдится своего обнажённого тела, не пытается поправить клочья туники, запутавшиеся в чешуе. Волосы прикрывают большую часть груди, и она кладет изящную ладонь на живот, когда очередной сухой позыв к рвоте сотрясает её.

Она уязвима.

— Ну? — выплёвывает она, проводя той же ладонью по сочным губам.

Мой взгляд снова возвращается к её глазам.

— Я выбираю, каким способом лучше убить тебя. — Пусть я и не блюю, как неотёсанный зверь, мой голос стал грубее и глубже после последних десяти минут пыток. Горло всё ещё жжёт от соли. Это придаёт угрозе особенно зловещее звучание. — Возможно, я вскрою тебя по позвоночнику. Или пронжу твоё горло, как сделал с остальными. А может, я буду медленно выдавливать из тебя жизнь, точь-в-точь как ты собиралась сделать со мной.

Она бросается вперёд без предупреждения, щёлкая зубами, словно пытаясь укусить меня за ногу, но мои крылья реагируют ещё быстрее. Они приподнимают меня в воздух, унося из зоны досягаемости, и опускают с другой стороны от неё. Рычание зарождается глубоко в моей груди от её глупости, её безрассудства. Она, похоже, ещё не осознала своего нового положения — она может быть чудовищем, но я гораздо хуже.

Прежде чем она успевает поднять голову, я опускаюсь на корточки позади неё, смыкаю пальцы на её горле и рывком закидываю её голову назад, заставляя встретиться со мной взглядом. Её глаза вспыхивают ярче от моей властной хватки, в них горит абсолютное возмущение вместо страха.

— Тебе следовало бы молить о пощаде, — шепчу я ей на ухо. Ведь она точно так же держала меня под водой, пока море заполняло мои лёгкие. Она обвила меня своим хвостом в извращенных объятиях. Теперь этот хвост бьёт меня по боку, тяжело, как молот, но я не сдаюсь, продолжая смотреть на неё с явной угрозой насилия. Она ещё не понимает, но скоро поймёт. Я спас ей жизнь. Я вытащил её из лап того дерьма, что только что напало на нас, и принёс сюда, в безопасность. Она принадлежит мне.

Вместо страха она лишь смеётся — мелодичный звон разносится по прохладному ветру, и моя челюсть каменеет.

— Ты думаешь, ты первый мужчина, который мне угрожает?

Нет, так не думаю.

— Я думаю, что прямо сейчас я держу твою жизнь в своих руках.

— Насколько я помню, за нами обоими охотится всё королевство Мортия. И я нужна тебе, забыл? Ты только что спас меня. Снова, — выплёвывает она, словно это оскорбление. — Сомневаюсь, что ты убьёшь меня теперь.

Она действительно была мне нужна. Когда она падала в петлю на конце этой верёвки, мне нужно было спасение.

Но это было до того, как грёбаная русалка попыталась меня утопить. Кто знает, когда она попробует снова? Именно когда, а не если. Всё, что Зефира из Силь доказала за последние два часа — это своя изменчивая, лживая натура. И, возможно, я сам был глупцом — глупцом, раз вообще подумал, будто мерроу может мне помочь.

Я отпускаю её так резко, что она падает вперёд, со стоном ударяясь о валун. Фантомный клинок срывается с моих пальцев — лезвие из тонкого, как бритва, дыма — и прижимается к нежной коже на её шее. Пытаясь говорить ровно, я произношу:

— Говори, где Абисс. На этот раз точные координаты, или я перережу тебе глотку прямо здесь и сейчас.

Она усмехается, её глаза блестят злобой, но она благоразумно не двигается.

— Как будто ты не убьёшь меня в ту же секунду, как я всё расскажу.

— Риск, на который тебе придётся пойти.

Фантомный клинок сильнее вдавливается в кожу для убедительности, оставляя тонкую красную линию крови.

На этот раз она всё же отстраняется от валуна с резким вздохом, её хвост подворачивается под неё, чтобы удержаться в вертикальном положении, а лезвие неохотно следует за ней. Прищурив глаза, она касается маленького алого следа.

Проходит несколько секунд, пока она смотрит на кровь на своём пальце, — а затем она снова смеётся. Мои зубы сжимаются так сильно, что едва не трещат.

— Ты действительно тупой, — говорит она.

Я тянусь вперёд, чтобы схватить её — сломать ей шею и заткнуть навсегда, к чёрту сердце Мортема, — как вдруг мои крылья топорщатся. Они улавливают укол боли раньше меня, оборачиваясь вокруг моего тела с каким-то странным рвением, словно пытаясь… словно призывая меня на что-то посмотреть. Мои брови хмурятся от этой жалящей боли. От ощущения струйки тёплой жидкости, которая следует за ней. Всё ещё глядя на Зефиру, я поднимаю руку к шее в зеркальном жесте, и мой палец оказывается в крови.

Я смотрю на него.

Она смотрит на меня.

Что. За. Чертовщина. Исказив рот, я пытаюсь стереть это наваждение — точнее, пытаюсь стереть кровь, но порез на моём горле остаётся. Я всё ещё чувствую его там, тупое жжение, и когда ещё одна капля крови срывается у Зефиры, то же самое происходит и у меня.

Мой взгляд мгновенно переносится на её лицо, ища ответы. Думая. Но… нет. Мои челюсти каменеют. Какую бы магию она ни использовала, я не позволю этой проклятой русалке взять надо мной верх.

— Ты действительно думаешь, что капли крови достаточно, чтобы остановить чернокнижника?

— Я думаю, тебе стоит обратить внимание на то, почему ты истекаешь кровью. — Она переводит взгляд с её горла на моё, на наши одинаковые раны. — Если убьёшь меня, то лишь погубишь самого себя.

— Лгунья. — Магия закипает в моих венах — буйство молний под кожей, — и я высвобождаю её с коротким выдохом, нанося ей ещё один порез, на этот раз на правой руке. Она шипит от боли. И я тоже.

Потому что моя правая рука… она начинает кровоточить одновременно с её рукой.

Чёрт.

— Ты вообще знаешь, что значит спасти жизнь мерроу? — Она наклоняет голову, и влажные волны волос каскадом спадают на её плечи, грудь и вниз, к тонкой талии, пока её взгляд горит безудержным снисхождением. — Ты знаешь, что значит украсть добычу у твоего любимого Мортема?

Я не отвечаю. Не могу — потому что я не имею ни малейшего, чёрт побери, представления, о чём она говорит, а не знать… это неприемлемо. Это лишь разжигает во мне желание убить её ещё сильнее.

— Конечно же, ты не знаешь. Человечество уничтожило большую часть знаний, которыми мы с вами делились. — Она машет рукой в сторону прибрежного дворца. От башни теперь осталась лишь полуразрушенная известняковая лестница и открытые обломки разбитого здания, похожие на расколотую и растоптанную яичную скорлупу. Но это не имеет никакого отношения к Зефире или её народу.

— Мерроу связаны с волнами, морями, лунными отливами и приливами, с движением воды в каждом живом существе. Жизнь. Наша магия связана с жизнью. Спасение русалки дарует тебе частицу магии, текущей в её венах. Совсем немного, и лишь до тех пор, пока долг не будет погашен, но этого достаточно, чтобы связать тебя. Чтобы… связать нас. — Она глубоко вздыхает, и остатки веселья исчезают, когда она хмурится. — Ты спас мне жизнь, Арион, и теперь… — Она тяжело сглатывает, её пальцы впиваются в камень. — Теперь у тебя в долгу. Твоя кровь — моя кровь. Мы как одно целое, пока долг не будет возвращён, и я не спасу твою жизнь.

Я уже качаю головой:

— Бред собачий. — Потому что она лжёт. Она обязана лгать. — Я никогда ничего подобного не читал, никогда не слышал…

— Часто ли ты спасал мерроу от внезапной смерти в последнее время? Или, может, кто-то из твоих собратьев спасал? — Она выплёвывает это слово, затем подбирает камень и швыряет его в меня. Моё крыло с лёгкостью отбивает его, после чего возмущённо взъерошивается. — Если бы ты просто позволил мне спасти тебя, когда ты тонул, этого бы не случилось…

— Если бы я доверился тебе, мы бы сейчас переваривались в кишечнике какой-нибудь акулы. Ты была беспомощной, бесполезной, и тебе повезло, что у меня хватило магии, чтобы вытащить нас.

Она скалит зубы в очередном рычании, но я игнорирую это. Я игнорирую её, отворачиваясь, чтобы обдумать эту новую информацию. Как бы мне ни хотелось отмахнуться от её объяснений как от очередного обмана, я не могу игнорировать то, что моё горло и рука всё ещё горят. Я не могу игнорировать собственную кровь.

Паршивая русалка. Мои колени сводит от напряжения, когда я разворачиваюсь; в груди ноет от дикого желания швырнуть её обратно акулам. Мне не следовало вытаскивать её из петли. Мне следовало смотреть, как её вешают. Я мог бы найти другой путь к Абиссу — мог бы провести больше исследований, провести следующую неделю за чтением чего угодно, прочесать все карты и поэзию. Загадки. Ответ всё ещё мог крыться в одной из них. Я мог бы найти его и без Зефиры. Я мог бы дождаться, пока мне попадётся другая русалка, ещё не убитая королём или его людьми, русалка, готовая — нет, вынужденная — работать на меня.

Дрожь проносится по моему позвоночнику, и я заглядываю под тунику, где паутина чёрных вен расходится во все стороны от сердца. Смертоносное прикосновение уже добралось до брюшного пресса. У меня нет ещё одной недели.

У меня нет другого выбора. Мне нужно найти сердце Мортема.

Она нужна мне.

Я предал своё королевство, нарушил клятвы, сбежал из дома. У меня больше нет времени искать другой путь, другую мерроу, что-либо другое. Я умираю. Я умираю, и есть только один путь вперёд.

Мне придётся положиться на русалку, которая меня уже однажды предала.

Она всё ещё свирепо смотрит на меня, переводя взгляд с моих ран на мои крылья, словно сама что-то взвешивает. Мне абсолютно насрать, что именно и что она чувствует — горит ли её горло так же, как моё, или костная усталость тоже навалилась на неё.

Нет. Если это сработает, мне нужно, чтобы она поняла. Мне нужно, чтобы она знала — без тени сомнения, — что ей больше не удастся меня обмануть.

Я здесь главный. Я всё контролирую.

И я растрачу все остатки своей силы, чтобы доказать это, даже если это убьёт меня раньше, чем она успеет сделать это сама.

Мои крылья, должно быть, согласны со мной, потому что левое резко вытягивается вперёд и вздёргивает её подбородок вверх с большей силой, чем необходимо. Оно дрожит, как кулак перед её лицом, словно предупреждая, напоминая о том, что произойдёт, если она попытается предать нас снова. Я чувствую этот удар по подбородку так, словно он пришёлся по мне самому. К счастью, я привык к боли. Игнорировать этот свежий укол раны для меня так же просто, как дышать.

Зефира, однако, отпрянула с отвращением, отбивая крыло в сторону. Мерзкая дрожь пробегает по моему позвоночнику от этого прикосновения.

— Как ты мог заметить, — огрызается она, — на моём теле нет этих дурацких перьев. Так что если я вырву их из твоих крыльев, мне может быть совсем не больно. Кровоточить будешь только ты.

Я не уверен, что верю в это. Я скалю зубы в улыбке, представляя её сломленной и окровавленной:

— Это тот риск, на который ты готова пойти?

— Ударь меня ещё раз и узнаешь. — Её ногти скребут по камню, выбивая гальку и ракушки, пока она готовится к новому броску. К атаке. Я вижу это в её глазах — жажду крови. Ярость. Она ненавидит всё это так же сильно, как и я, и — как и в камере — она не умеет скрывать свои эмоции. Они тлеют в её взгляде, каждая из них.

Что, гипотетически, должно облегчить контроль над ней. И раз уж она у меня в долгу… возможно, я смогу обернуть это в свою пользу.

Я скрещиваю руки на груди:

— У моих крыльев своя голова на плечах. Не думаю, что им понравилось тонуть.

— Своя голова на плечах? Что за херь это значит?

Мои крылья содрогаются, раскрываясь во всю ширь под её критическим взглядом, и это движение отзывается глубокой болью между лопатками. Я чувствую её всем своим нутром, хотя эта боль более привычна, чем любая другая. Мои крылья на данном этапе ничем не отличаются от остального тела, за исключением того, что они гораздо более своенравны, чем любая обычная конечность.

— То есть это не ты… двигаешь ими?

Я пожимая плечами, и перья топорщатся:

— Нет.

— Как…

Маховые перья вытягиваются вперёд, прижимаясь к её губам, заставляя её замолчать под слоем золота и слоновой кости. Она яростно отмахивается, отползая назад на своём хвосте, словно её собственная чешуя была чем-то менее оскорбительным. Менее отвратительным.

— Мы не любим говорить об этом, — произношу я, пока она убирает белую пушинку со своих губ.

Она вытирает рот тыльной стороной ладони, выглядя так, будто её сейчас снова вывернет:

— Вы оба сумасшедшие.

— Сказала мерроу.

Она усмехается:

— Я бы вырвала твои ногти из ногтевого ложа прямо в эту секунду, если бы это не причинило боль и мне тоже.