— Вы даже не знаете, русалка ли я! — Её крик раскалывается над толпой, пока она крутится вокруг него и падает на колени; её голос звучит наполовину в бреду, наполовину в безумии. — Это королевство должно быть справедливым! Мне полагается честный суд!

Всё та же глупая попытка освободиться. Я уставляюсь на безоблачное сапфировое небо. Она идиотка. Она ничем не сможет мне помочь.

Король скептически выгибает бровь:

— И ты станешь спорить против собственного цвета волос?

— Окрашены! — торопливо выкрикивает она. — Ягодами!

Король нависает над ней, и в наступившей тишине, при полном внимании затаивших дыхание людей, каждое его движение кажется гротескным. Угроза. Предупреждение. Его пальцы обвивают прядь её волос. Он резко дёргает, с корнем вырывая её из головы, но она сдерживает крик. Однако её губа всё равно дрожит.

Он растирает прядь между пальцами, прежде чем пустить её по ветру:

— По-моему, выглядят вполне настоящими, вам не кажется? — Зрители гогочут. Один из них ловит розовый локон, точно свадебный букет, хвастаясь им перед друзьями.

Хотя глаза Зефиры наливаются слезами, она не позволяет им пролиться, силой поднимаясь на ноги:

— Вы варвары.

Король Констан снова хватает её за волосы, притягивая ближе за затылок:

— Я — король. Мерзкая, паршивая тварь. За то, что ты и твой род сотворили с этим королевством, с этими людьми, ты заслуживаешь боли. Ты заслуживаешь смерти! — Чем громче он проклинает её, тем неистовствее становится толпа, скандируя слова согласия. В неё летят сапоги и медные монеты. Чернокнижники щелчками пальцев отбивают летящий мусор, пока тот не задел короля, но этого мало, чтобы защитить её саму от нападения.

Она всё равно не плачет. Ни из-за чего.

— Впрочем, если ты так хочешь суда, — неожиданно бормочет король, — давай устроим его.

Он отпускает её, и она едва не оседает на пол снова, но петля удерживает её прежде, чем она успевает рухнуть. Её грудь тяжело вздымается от муки. Что-то похожее на боль — на настоящую, висцеральную скорбь — проскальзывает на её лице. Моя собственная грудь сжимается при этом зрелище. Не потому, что демону грустно, а потому, что мой единственный путь к спасению сейчас будет уничтожен.

«Сказка», — яростно напоминаю я себе, — и к тому же мерроу.

Король Констан достаёт свиток пергамента из внутреннего кармана своего чёрного парчового сюртука и разворачивает его на краю платформы:

— Эта розоволосая тварь отныне обвиняется в следующих преступлениях: осквернение священного храма Мортема, нападение на четырёх стражников Крестфолла, взлом и проникновение в несколько приличных городских заведений, бросание кирпича в окно ювелира, вторжение в городскую канализацию, поджог куста, танцы на останках упомянутого куста…

— С кустом вышло случайно! — резко возражает она. — И я не танцевала на останках. Я пыталась его потушить!

Толпа освистывает её, что вызывает очередную ухмылку короля. Он продолжает с ещё большим энтузиазмом:

— Шествие по городу с деревянным глазом стражника, кража парика у лорда Духовны и… — он делает драматическую паузу, упиваясь азартом толпы, — …уклонение от уплаты налогов.

Она часто моргает:

— Уклонение от налогов? Вы что, блин, издеваетесь?

Король игнорирует её, предпочитая обращаться к своей разъярённой аудитории:

— Хуже всего то, что она стоит здесь, притворяясь человеком, притворяясь одной из нас, в то время как живёт и дышит как проклятая мерроу. — Развернувшись на пятках, он отбрасывает пергамент в сторону и снова надвигается на неё. — Одного этого достаточно, чтобы осудить тебя. — Король дважды хлопает в ладоши, и чернокнижник Пемброк двигается, чтобы вывести кого-то из первых рядов толпы. — Ведите нашего особого гостя.

Даже я не знал, чего ожидать на данном этапе, но уж точно не трёхсот фунтов живого веса, которые тяжело топают по ступеням помоста рядом со мной. Зализанные назад волосы, густая борода, растущая на массивном подбородке, и мускулы, перекатывающиеся на каждом дюйме его массивного тела — он казался скорее ходячим землетрясением, чем человеком. Зефира спотыкается, едва завидев его. Что-то похожее на всхлип вырывается из её горла.

— Поздоровайся со своим другом, — воркует король.

Зрители жадно впитывают драму, притираясь к самому помосту так близко, что некоторые тянут руки в попытке взобраться на него. Чернокнижник Матис отбивает их эфесом меча, пока чернокнижник Пемброк прижигает им пальцы при контакте. Если это вообще возможно, король улыбается ещё шире. Теперь он буквально светится изнутри.

— Он рассказал нам всё, что нам нужно знать о тебе, Зефира из Сил.

Она вздрагивает при звуке своего имени — Зефира из Сил, что означало «из Срединного моря», — и от яростного выражения на лице этого огромного мужчины.

— Ставрос? — выдыхает она.

Мужчина каменеет. Он скрещивает руки на груди, и оба чернокнижника опасливо косятся на зрелище его агрессивно огромных бицепсов.

— Ты понятия не имеешь, что натворила, — произносит Ставрос, обращаясь к Зефире; его акцент неразборчивый и густой. Северный — если не по рождению, то по происхождению. — Ты бросила нас. Мы верили тебе.

Русалка не отвечает. Да и разве она может? Её смерть предрешена. Ей остались считанные секунды жизни. Моё дыхание застревает в горле, и на этот раз — я не могу продышать его. Я не могу заставить себя наслаждаться этим моментом или хотя бы отвести глаза. Русалка сейчас умрёт. Прямо сейчас.

«Абисс находился под водой».

Она лжёт. Она обязана лгать. Что бы она ни утверждала, она никак не может знать об Абиссе, и это стихотворение никак не могло быть правдой, и не существует никакого способа…

Моя грудь отзывается особенно болезненным толчком.

Не существует никакого способа остановить мою собственную смерть.

Чернокнижники жертвуют всем ради магии. Мы принимаем боль в обмен на силу. Мы избавляемся от всего остального, от любых других эмоций — гнева, радости, печали и любви — ради мощи. Но прямо сейчас я ничего не могу поделать с этой вспышкой острой, как нож, обречённости, полоснувшей по моему желудку. Я ничего не могу поделать с диким страхом, выползающим из этой раны. Я чернокнижник. Я силён и могущественен. Но я смертен.

Я умру. Скоро.

«Глубоко в чертогах / Сердце почивает».

— Ты заслужила всё, что тебя ждёт, — произносит Ставрос.

Зефира удерживает его взгляд, сильно прикусив нижнюю губу. Внезапный порыв ветра откидывает розовые волосы от её лица — и только в этот момент я осознаю, что мои крылья движутся, тянутся, трепещут. Этот ветер — моя вина. Её глаза сужаются, когда она тоже это понимает, и она оглядывается через плечо, чтобы найти меня взглядом. Я смотрю на неё в ответ, стараясь сохранить спокойное и нечитаемое выражение лица.

— Да, Зефира, заслужила. — Гладкий, покровительственный голос короля привлекает наше внимание, когда он тянется, чтобы положить ладонь на плечо Ставроса. — И ты, к сожалению, тоже. — Видя замешательство на лице этого великана, Констан качает головой и сочувственно цыкает: — Преступление есть преступление, боюсь, и за то, что совершил ты, пощады нет. За укрывательство и пособничество мерроу, Ставрос Патридис, я вынужден приговорить тебя к смерти.

После этого всё происходит стремительно.

Зефира выкрикивает предупреждение, когда король отступает на шаг, и меч резко пронзает грудь мужчины. Никто больше не слышал, как стражник подошёл сзади. Никто больше не видел, как обнажилось оружие — до тех пор, пока Ставрос не посмотрел вниз на серебряное лезвие и багровые капли, пачкающие его грязную белую тунику; его рот открылся в глухом стоне. Затем он рушится на колени, заваливаясь набок.

Бездыханный.

Толпа взрывается таким яростным рёвом, что земля содрогается.

Вступая в борьбу с новой силой, буйствуя как бык, Зефира брыкается, бьёт ногами и визжит. Король лишь продолжает улыбаться. Меня выворачивает наизнанку. Не потому, что он не прав — потому что не прав я.

Командор Стоун. Это всё, чего я когда-либо желал, и все то, чего у меня никогда не будет. Потому что я умираю. Умираю. Умираю. Это слово нарастает рёвом в моей голове, заглушая даже крики мерроу. Но что, если я могу это остановить? Что, если существует другой выбор? Нерушимая привязь связывает меня с этим городом, с моими божественными обязанностями, но пока я смотрю на русалку, я перестаю видеть её — я начинаю видеть себя. И эта нерушимая привязь… она лопается. Разом, болезненно и страшно, она просто… исчезает.

Может, это делает меня круглым, чёрт побери, идиотом, но я хочу жить.

— Повесить её, — требует король.

С холодной точностью чернокнижники начинают прорубать мрамор под ней, чтобы создать проём, который должен сломать шею русалки. Моя челюсть каменеет. Отчаяние варит мощную магию в моих венах, и без особых усилий — словно моё подсознание только этого и ждало всё это время — мне удаётся проникнуть в её разум.

«Зефира из Сил», — обращаюсь я к ней изнутри.

Она вздрагивает от этого вторжения. Её голова дёргается.

«Зефира», — повторяю я. — «У нас нет времени. Тебе известно об Абиссе?»

Она поворачивается в этот самый момент, когда пол под ней вот-вот разверзнется. Её взгляд приковывается к моему, полный первобытного ужаса, гнева и пронзительного отчаяния. Она один раз кивает.

«Ты клянёшься, что знаешь, где он находится?»

Ещё один судорожный кивок.

Я делаю медленный вдох. Смотрю на другие трупы мерроу вокруг ещё раз. Чувствую боль, истощение и смерть, гниющие в моей крови. Другого пути нет. Она — мой лучший вариант. Она — мой единственный вариант. И я спрашиваю:

«Если я освобожу тебя, ты приведёшь меня туда?»

Последний, финальный кивок. Как раз в тот миг, когда пол уходит из-под ног, и она падает вниз, как мешок с кирпичами. Больше нет времени для размышлений, для догадок, гипотез и надежд. Мне нужно действовать. Сейчас. Выстреливая своей магией, я перерубаю её верёвку, и она с глухим стуком ударяется о землю под помостом, издавая тяжёлый вздох облегчения.

Слава богам.

Брови короля сходятся на переносице, когда он заглядывает в дыру в мраморе:

— Что это значит? — Он поднимает верёвку, изучая разлохмаченный конец, а затем переводит взгляд на чернокнижников, стоящих перед ним. Он больше не улыбается. Его лицо приняло самое уродливое выражение, какое я когда-либо видел. — Объяснитесь! — Его лицо багровеет, а светлые локоны в беспорядке падают на лоб, когда он кричит: — Я сказал, убить эту русалку! Убить её!

Я срываюсь с места. Даже если это проклянёт меня, даже если этот мой последний поступок на земле навсегда заклеймит меня предателем, я обязан попытаться. Волна грома — чистой звуковой мощи — взрывается из моих рук и проносится сквозь толпу, стражников, чернокнижников и короля. Она сбивает с ног абсолютно каждого из них с оглушительным, сокрушительным грохотом. Русалка высовывает голову из дыры, пока мои крылья начинают волнообразно двигаться, уже стремясь к ней. Её ногти впиваются в мрамор, и слабое шипение выползает из её горла:

— Забери меня отсюда к чёртовой матери, чернокнижник.

Быстрый как молния, я подхватываю её на руки и уношу прочь от толпы. К докам. К Абиссу.

ГЛАВА 8

ЗЕФИРА

Мужчины тупые. Особенно мужчины с крыльями.

После нескольких ужасающих секунд полёта в его сильных руках чернокнижник — Арион Стоун — наконец опускает меня на ноги. Мои кости всё ещё дрожат, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не развернуться и не влепить ему пощёчину. Точно так же, как его король влепил мне.

«Если я освобожу тебя, ты приведёшь меня туда?»

Во-первых, этот козёл — именно тот, кто вообще запер мою беспамятную задницу в тюрьме. Это его вина, что мы сейчас крадёмся по краю доков, оглядываясь в поисках стражников, которые уже через пару минут начнут охоту. К чёрту суд или очередную прогулку к виселице. Нас убьют на месте.

Во-вторых, Абисс нереален.

Ну, то есть, он был реален лет пятьсот назад, пока Мортем не превратил его в пепел и уголья. Нет ни единого шанса, что мы сможем найти эти руины сейчас. Никто — ни человек, ни мерроу — так и не преуспел в этом. И даже если бы я могла его найти, я бы не стала помогать Ариону Стоуну, даже если бы он упал на колени, целовал мои ноги и называл богиней.

Они чуть не убили меня. Я только что едва не погибла. После всего, через что я прошла, жадный король и его мерзкая марионетка чуть не украли мою, блять, жизнь.

— Шевелись, — цедит Арион своим холодным, контролируемым голосом. И этот ублюдок действительно хватает меня за локоть, чтобы тащить быстрее. С меня хватит. Хватит того, что больные садисты лапают меня. Контролируют меня.

Эмоции закипают в груди. Гнев, унижение, ужас и скорбь — так много, сука, скорби. Они взрываются во мне первобытным криком. Я замахиваюсь и со всей дури бью Ариона кулаком в грудь, наплевав на последствия. Он смотрит на меня сверху вниз, нахмурив брови, и отпускает мой локоть, пока его крылья продолжают плавно колыхаться. В его серебристо-золотом взгляде вспыхивает смертоносная жестокость, но мне плевать.

Мне абсолютно, чёрт возьми, плевать.

Предательские слёзы наворачиваются на глаза, но я не могу позволить им пролиться. Я не могу трансформироваться. Не перед Арионом Стоуном. Не перед этой грёбаной Мортией и всеми больными ублюдками, которых она укрывает.

Ставрос… он мёртв. Они убили его. Я часто моргаю, заставляя себя продержаться ещё немного, но дышать тяжело. Каждый вдох рваный, острый. Потому что Ставрос — он предал меня, и… и они всё равно его убили. Я недоверчиво качаю головой, спотыкаясь вслед за Арионом, который снова шагает вперёд.

Они убили его, они убили его, они убили его.

Воспоминание о клинке, пронзившем его огромную грудь, поднимает свою уродливую голову, и я едва не сгибаюсь пополам, словно этот меч пронзил меня саму.