ГЛАВА 32

Мысли путались, пока король Эйрен вёл меня обратно в своё королевство. Мы оказались в некогда мёртвом саду, где теперь повсюду пробивались зелёные ростки и набухали бутоны. Но я не могла смотреть на эту красоту. В голове снова и снова звучало моё имя, произнесённое Беттой.

Эйрен обхватил моё лицо ладонями, подушечки больших пальцев легли на скулы. Мне хотелось разрыдаться, но его присутствие помогало удержаться. В его глазах плескалось столько чувств, а когда он заговорил, голос был тихим, мягким, словно он боялся меня сломать.

— Я проснулся, когда танец изменился, — начал он. — Когда ты ошиблась. Я провёл во сне бесчисленные годы. Десятки. Сотни. А потом появился луч света, и я увидел тебя там, наверху, во тьме — испуганную и истекающую кровью. Я почувствовал твою кровь и узнал её. Более чистую кровь той королевы, что связала нас. Я понял, что у тебя есть сила либо окончательно обречь нас, либо освободить.

Я подумала о Матери Разлома. О Священной Матери. Обе мертвы. Потому что продолжали удерживать его в клетке. Ничего не складывалось.

— Кто их убил? — прошептала я, боясь услышать ответ. — Кто всё это начал?

— Мать Разлома убил я, — сказал он, не дрогнув. — В ту ночь после того, как ты нашла меня и сбежала. Я всё ещё оставался в ловушке, но щель, которую ты открыла, стала достаточно широкой, чтобы через неё прошло нечто, принадлежавшее мне. Оно пробралось наверх сквозь камни, оставило на ней знак и написало слова, чтобы все поняли: что-то пробудилось.

Я вспомнила Мать Разлома и тот ужас, который испытала, стоя перед ней на коленях. Я была раздавлена. А потом обвинили меня. И всё это время он знал. Он начал всё не с того, что манипулировал мной, — он отнял у меня чувство безопасности. Я словно онемела.

— Она спасла меня, — прошептала я. — Стала мне матерью после того, как демоны отняли у меня всё.

— Это я тоже знаю, — ответил он, но не отпустил меня, а в его взгляде сгущалась тьма. — Но она была ещё и одной из двух живых людей, способных снова заточить меня во мраке. И она бы это сделала. Я не стану говорить, что сожалею, потому что поступил бы так снова, а ты всё равно поняла бы, что я лгу.

Я понимала его отчаяние. Разве сама не чувствовала нечто подобное? Безрассудную жажду свободы, готовность пойти ради неё на всё. Свою ярость он обрушивал на тех, кто хотя бы догадывался о правде и всё равно заставлял меня танцевать, зная, что этот танец со мной делает. Знала ли Бетта? Была ли и она частью всего этого?

Нижняя губа задрожала. Его взгляд задержался на ней, а большой палец мягко провёл по уголку моего рта.

Я часто заморгала и схватилась за его запястье.

— А остальные? Весталка на кухне? Страж у моей двери?

— Не я. — Он слегка покачал головой, и чёрная прядь упала ему на лоб. В другое время от этого у меня наверняка подкосились бы колени, но сейчас казалось, будто я всё ещё слой за слоем разворачиваю правду.

— А Священная Мать? — настаивала я.

Он посмотрел на меня так мягко.

По телу россыпью прошёл страх.

— Эйрен? Священная Мать?

— Нет, — прошептал он.

Он смотрел на меня странно. Почти так же, как Бетта, — со смесью подозрения и жалости. Только в его взгляде была ещё доброта, словно он осторожно, очень осторожно подводил меня к правде. Давал самой её понять.

— Что значит «нет»? Ты говорил, что она осталась единственной, кто мог восстановить то, что ты собирался разрушить. Ты обещал вернуть ей каждый час, который она у меня отняла. Ты сказал…

— Я сказал, что сделаю это, — перебил он, внимательно следя за моим лицом. — Но мне не представилось возможности.

— Тогда кто?

Он ничего не ответил, только продолжал держать меня. Одной ладонью обхватывал щёку, другой рукой поддерживал со спины.

— Кто? — повторила я.

— Вспомни, Газель. Вспоминать можно.

Я закрыла глаза и обмякла в его руках.

И снова увидела себя у подножия лестницы. Белые одежды в темноте. Я пересекла открытую площадку амфитеатра, но не помнила этого. Пришла в себя, тяжело дыша; рука ныла, пальцы одеревенели, ладонь болела. Под ногтями была грязь, а подол платья намок и отяжелел. Отяжелел потому, что я долго шла по катакомбам, руки испачкались о камни, а ладонь болела потому что…

— Нет! — вскрикнула я.

— Газель. — Он крепче прижал меня к себе.

Я открыла глаза, и на мгновение всё расплылось из-за слёз.

— Нет. Её убила Верена. Я сидела в кандалах, а она была за столом напротив и сама мне сказала…

Я замолчала, увидев выражение его лица. То, как он смотрел на меня, как держал, словно знал, что эта правда может меня сломать.

— Скажи её имя ещё раз, — мягко попросил он.

— Верена.

— И кто она?

— Другая танцовщица. — Я замолчала, пытаясь вспомнить. — Моя самая давняя подруга. Она пришла в Священный дворец вскоре после меня. Мы танцевали вместе, но Ведущей Танцовщицей выбрали меня. По мастерству она всегда была второй после меня, зато вела тренировки, младшие равнялись на неё. Все её люби…

Слова оборвались.

Все любили Верену.

Я повторяла это про себя во дворце тысячу раз, иногда с горькой завистью. Но не могла вспомнить ни одного человека, который когда-либо с ней разговаривал. Ни одной танцовщицы. Ни одной весталки. Ни одного Стража. Мать Разлома никогда к ней не обращалась. Бетта тоже.

Я закрыла глаза, потом снова открыла.

Вспоминая.

Купальни, где я мылась одна — привилегия Ведущей Танцовщицы.

Тюремная камера и стопка одежды с одеялами, оставленная за решёткой. Мне их никто не передавал.

То, как Верена говорила мне лишь то, что я и без неё уже знала, словно со мной спорила собственная совесть.

Стул в кабинете командира Тиберона был пуст и придвинут к стене. Выражение лица Бетты, когда она вошла и застала меня разговаривающей саму с собой.

Отсутствие Верены на тренировке и то, как легко мне удалось увлечь за собой всех танцовщиц. Как быстро они согласились — ведь все любили Верену.

Я вспомнила нападение дьявола, пустые камни там, где должно было лежать её тело, и Бетту, которая держала обе мои руки и освобождала меня от службы.

Газель Верена Дакари.

Ноги подкосились.

Эйрен поймал меня и опустился вместе со мной на землю. Он держал меня, пока я рыдала, а остановиться я не могла. Я снова была той маленькой девочкой под столом, цепляющейся за ножку и отчаянно ищущей хоть какого-то утешения после того, как у неё отняли всё. Я невыносимо боялась остаться одна. Мне была нужна подруга. Быть Ведущей Танцовщицей было одиноко, поэтому я придумала себе подругу. Она не всегда была рядом; бывало, мы не разговаривали годами.

Когда я снова смогла дышать, то выпрямилась и осталась стоять перед Эйреном на коленях. Он достал из кармана платок, и я вытерла лицо. Правда наконец складывалась воедино. Мне нужно было произнести её вслух.

— Я убила Священную Мать.

— Да, — подтвердил Эйрен.

— Я вышла из твоего королевства и чувствовала себя сильной. У меня был нож, а она даже не знала. Она пришла греться в лунном свете, наслаждаться своей властью, и, когда увидела меня, не смогла удержаться. Захотела выпить мою кровь, а я вспорола ей живот раньше, чем она успела. Потом написала эти слова её кровью и побежала во дворец. Сказала всем, что нашла тело.

— Да, — тихо сказал Эйрен, терпеливо дожидаясь продолжения.

— И дьявола призвала я, — продолжила я. — Нашла книгу в темницах. Она была спрятана под камнями. Я была в отчаянии, потому что Мать Разлома сказала, что мне пора готовить себе замену, а мне нужен был способ доказать, что другой танцовщицы им никогда не понадобится.

— Но потом ты уже не могла удерживать дьявола, и он начал делать что хотел.

— Большую часть времени я о нём забывала, — призналась я. — Но помню тени на стене, голос у себя в голове, почти догоревшие свечи, благовония. Эйрен, как ты можешь сидеть здесь рядом со мной, зная, что я натворила?

Он протянул руку, едва коснулся пальцами моего запястья, а потом взял за руку.

— Газель, каждый раз, когда ты танцевала, твоя душа распадалась на части. Так действует этот ритуал. Я говорил тебе, что спасу тебя, потому что видел твою расколотую душу. Всю свою тьму ты отдала Верене, и она была добра к тебе, заботилась обо всём. Но теперь её нет. Ты снова целая и останешься целой, будешь исцеляться рядом со мной.

Перед ним я чувствовала себя обнажённой, беззащитной, будто все мои слабости выставили напоказ.

— Ты знал?

— Да.

— Как давно?

— С той самой первой ночи. Ты шептала что-то во тьме, разговаривала сама с собой. Ты показала мне оба своих лица.

— И ничего не сказал?

— Ничего.

— Почему?

— Потому что мне нужно было, чтобы ты танцевала. Если бы ты узнала правду и пошла к ним, от тебя просто отмахнулись бы. Я и так едва тебя не потерял за те четыре недели молчания.

Под тяжестью его слов я словно согнулась. Но оставался один вопрос, ответ на который я хотела получить всю жизнь.

— Ты знаешь, кто убил мою семью? Это были демоны?

— Это была Тавейл. Та, кого ты называла Священной Матерью. Твоя прародительница. Твоя мать ушла из Священного дворца. Она была Ведущей Танцовщицей не больше года, а потом покинула дворец, вышла замуж и родила детей. Тавейл не могла этого позволить. До неё ни одна Ведущая Танцовщица не уходила — все отдавали свои души. В то время в роду ещё оставались другие ветви, другие девушки, которые могли служить вместо неё. Поэтому твою мать наказали, а тебя оставили в живых, чтобы ты заняла её место.

Я закрыла глаза, вспоминая тот ужас и снова задаваясь вопросом, почему тварь не забрала и меня.

— Меня намеренно оставили в живых, — выдохнула я. — А потом пришла Мать Разлома. Она оказалась там так быстро. Я ни разу не задумалась, как ей удалось добраться туда почти сразу.

— Газель…

— И я несла это бремя столько лет. — Я закрыла глаза, позволяя боли осесть внутри.

Я убила женщину, которая сделала меня сиротой, на ступенях дома, построенного ею для того, чтобы удержать меня при себе.

Я выдохнула и снова посмотрела на Короля Пустых.

— Откуда ты всё это знаешь? Ты ведь был заперт здесь.

— Потому что я пошёл и всё выяснил, — просто ответил он. — Я уже несколько недель не заперт здесь, Газель. Пока твои люди перешёптывались о странных существах, сражавшихся с демонами на улицах, я посетил Зал Летописей. В свитке, который ты мне дала, были подробности, а Хранительница помогла найти остальное. Что до Бетты, я пришёл к ней после того, как совет выбрал её. — Его губы сжались. — Мне нужно было понять, не станет ли новая Мать Разлома проблемой. Но прежде всего я хотел узнать правду потому, что ты попросила меня. Я хотел дать её тебе.

Я откинулась назад и посмотрела на него. По-настоящему посмотрела. Король стоял передо мной на коленях. Я была разбита, сломлена, но он пришёл меня спасти. Он совершал безрассудные, страшные вещи, но ничего настолько ужасного, как то, что сделала я. И где-то в глубине души мне следовало ненавидеть его за то, что он сделал с Матерью Разлома, за тот ужас, который выпустил наружу. Но было нечто сильнее — та связь, которую я почувствовала с ним с самого первого взгляда. Это было не безумие. А может, всё-таки своего рода безумие. Но я знала: я именно там, где должна быть. Рядом с ним.

— Как ты можешь хотеть меня? — спросила я. — После всего, что я сделала?

Эйрен протянул руку и прижался лбом к моему.

— Потому что ты вторая половина моего сердца. Ты ведь тоже это почувствовала, правда? В тот самый миг, когда мы встретились во тьме? Нашу связь. Я знал: если спасу тебя, то спасу не только себя и свой народ. Мы спасём ещё и всех будущих танцовщиц, которым больше никогда не придётся отдавать души ради лжи.

Мне понадобится время, чтобы осознать всё, что я теперь знала. Время, чтобы простить себя. Время, чтобы принять эту новую жизнь и новый взгляд на мир.

Но не сегодня.

Он поцеловал меня, и я пропала.

В его поцелуе не было ни тени сомнения. Не после всего. Не теперь, когда между нами больше не осталось ни одной страшной тайны. Его руки соскользнули с моего лица в волосы, пальцы сжались в них, и он потянул меня вверх, пока я не прижалась к нему всем телом. Между нами оставались только шёлк и бешеный стук двух сердец. Я раскрылась ему, и он принял всё, что я отдавала, — глубже, жаднее. Его зубы прихватили мою нижнюю губу, и я ахнула ему прямо в рот.

Я целовала его в ответ с отчаянием, в котором уже не осталось ничего, что можно было бы скрыть. Он видел меня всю — расколотую, безумную, с кровью на руках — и всё равно был здесь. Всё равно хотел меня. И это было подарком.

Его губы оставили мои и скользнули по линии челюсти, вниз по шее, к бешено бившемуся пульсу. Я откинула голову и позволила ему взять меня. Влажный жар коснулся ямки у ключицы. Мои пальцы зарылись в его волосы, потом опустились ниже, расстёгивая тонкую ткань рубашки, чтобы я могла прижать ладони к разгорячённой коже. Он издал тот низкий, совсем не королевский звук, который я успела полюбить, и он прошёл сквозь меня — сначала серебром, потом золотом.

Он снова завладел моим ртом, а затем уложил меня на траву. Я не помнила, чтобы здесь вообще росла трава, но теперь она каким-то образом стала густой и пышной, словно ковёр, созданный специально для наших тел. Его вес накрыл меня, колени поднялись, обхватывая его. Его рука скользнула под шёлк у моего бедра и остановилась там — намеренно. Оторвавшись от моих губ, он смотрел, как я дрожу и выгибаюсь навстречу, глаза потемнели, и было ясно: ему нравится видеть, как сильно я его хочу.

И только когда я застонала, он наконец подарил мне сладкое облегчение, снова и снова подводя к самой грани и заставляя переходить её. Пока я больше не чувствовала себя сломанной, пока тьма не отступила и впервые за очень долгое время я не ощутила себя целой.

Когда я наконец смогла вдохнуть, тяжело дыша, с распухшими от поцелуев губами и растрёпанными волосами, чувствуя под ладонью удары его сердца, я увидела их. Тёмно-красные бутоны роз вокруг нас раскрылись во всём великолепии.