ГЛАВА 6

Я приземлилась на что-то мягкое.

Когда я провела по нему пальцами, ткань оказалась бархатной, маслянисто-мягкой, и ворс ложился то в одну, то в другую сторону под моими прикосновениями. Я лежала на спине, моргая в темноту. Подняв руку над головой, я нащупала только воздух. Тогда я села. Медленно. Осторожно.

Руки, утащившие меня сюда, исчезли, но мысли заметались. Что я наделала? Мне хватило дерзости произнести те слова вслух, и теперь я об этом жалела.

Вдруг расцвело слабое сияние — ореол свечного света, который медленно разгорался всё ярче. В темноте двигалась тень, силуэт, мужчина. Он обходил комнату по кругу, почти как Мараид с шалфеем. Те же движения, только в руке у него был подсвечник, и он подносил его к люстрам, свисавшим с потолка. Их было пять или шесть. Он не спешил, позволяя свету постепенно разлиться по комнате.

Это был он.

Я поняла это ещё до того, как смогла разглядеть его как следует.

Значит, мне не привиделось. Он существовал. И теперь я могла задать ему все вопросы. Если только он не собирался держать меня здесь. Если только я не стала его пленницей.

Но той ночью он меня не похищал; он лишь просил прекратить танец. До следующего танца оставалось ещё три недели, и он не мог знать, послушалась ли я его. Сейчас важнее всего было вытянуть из него нужные сведения — и сделать это без страха.

Я откинулась назад и поняла, что сижу на бархатной софе, достаточно широкой для двоих. Она стояла в центре круглой комнаты. В стороне сгорбилось пианино, оплетённое лозами; сверху лежала стопка книг и нот, а клавиши покрывал серый слой пыли. Нетронутые.

На полу валялись смятые лепестки — кажется, роз, — увядшие, высохшие и оставленные там, где упали. От них тянуло резким запахом, и когда мужчина двинулся дальше, ступая совершенно бесшумно, сладкий цветочный дух стал только гуще. От этого запаха меня чуть не замутило.

Свечи, оплывшие воском, теснились на каждой поверхности. Стол, заваленный пергаментом и скульптурами, догорающие свечи, длинные потёки воска. В каждом углу были свалены огромные отрезы ткани — бархата, а может, и шёлка. Когда света стало больше, я поняла, что никакой двери не видно. Никакого выхода из этой комнаты. Круг сплошного камня. Неужели я заперта в его мире?

Я лихорадочно перебирала в памяти все услышанные истории, жалея, что не успела прочитать книгу легенд, которую забрала. Сейчас она лежала у меня в комнате, спрятанная под подушкой. Я собиралась ночью зажечь свечу и прочесть её от корки до корки.

А теперь?

Я ждала, наблюдала за ним и пыталась придумать план. Бежать бесполезно; нужно было уговорить его отпустить меня. Не поддаться его чарам, а держаться за логику. За здравый смысл.

Если только всё это не сон.

Я прижала два пальца к запястью и больно ущипнула кожу. По руке прострелило болью. Картина перед глазами не дрогнула. Не сон.

Наконец он закончил, задул огонь и прислонил подсвечник к стене. Потом направился ко мне.

Он двигался, как дикие кошки, бродившие по горным склонам: бесшумно и уверенно, будто крался по узкому уступу. Одежда развевалась вокруг него, словно едва поспевала следом, но меня удерживали на месте эти зелёные глаза.

При ярком свете стало видно то, что в нашу первую встречу скрывали тени. Он был высоким. Худым. Измождённым. Словно очень давно голодал.

Во рту пересохло, и, когда он приблизился, меня вдруг охватила жажда, не имевшая ничего общего с водой.

— Отпусти меня, — приказала я. — Я Танцовщица Разлома, и моя обязанность — защищать город. Стражи под Покровом уже ищут тебя. Когда найдут, пощады не будет.

— Они меня не найдут, — невозмутимо ответил он и откинулся в бархатном кресле. Закинув ногу на ногу, он принялся меня разглядывать.

— Если я тебя нашла, найдут и они.

— Думаешь, если бы сюда мог попасть кто угодно, это место до сих пор не разграбили бы, не сожгли и не объявили запретным? Но, как я уже говорил, мы больше не в твоём мире. Когда ты танцевала и допустила ошибку, ты открыла врата. Я прошёл через них. Теперь мы по мою сторону шва между мирами.

— Поэтому я заперта здесь с тобой? В прошлый раз ты меня сюда не затаскивал.

— Нет. Я думал, ты меня послушаешь. Но вместо этого ты сбежала.

— Поэтому ты убил Мать Разлома? Чтобы заставить меня слушать?

Он опустил ногу и подался вперёд. Теперь выражение его лица было совершенно серьёзным.

— Я её не убивал. Я же сказал тебе: я здесь заперт. Как я мог выбраться и кого-то убить, если ты ещё не освободила меня полностью?

— Я снова станцую. Закрою разлом, и ты останешься здесь вместе с остальными демонами.

Он усмехнулся и растопырил длинные пальцы. Снова раздалось это жуткое щёлканье, словно когти скребли вверх по стене.

— Они не демоны. Мы не демоны. Я уже говорил. Утомительно повторяться. Но тебя с детства кормили ложью, поэтому ты не узнаешь правду, даже если она станцует прямо перед тобой.

Возражение так и осталось невысказанным. Я скрестила руки и откинулась на мягкий бархат, приятно касавшийся обнажённой кожи. К собственному удивлению, я почувствовала возмущение — его слова меня задели. Но в опасном положении была именно я.

— Если я тебя выслушаю, ты меня отпустишь?

— Нет.

— Нет? — Я резко подалась вперёд. — Как великодушно с твоей стороны удерживать меня здесь против воли.

На его губах снова появилась та едва заметная улыбка.

— Я предложу тебе сделку.

— Говори условия.

— Ах, но здесь всё непросто. Когда я тебя отпущу, ты снова сможешь свободно ходить по верхнему миру, а найти тебя я способен лишь через пустоты между мирами. Через остаточные нити печати, благодаря которым я сюда прошёл. — Он поднялся. — Поэтому я покажу тебе, что случится, если ты нарушишь условия. Потому что подозреваю: ты намерена бросить меня здесь на произвол судьбы.

— Подожди, — возразила я. — Сделка есть сделка. Я сдержу слово.

— Посмотрим, — бросил он через плечо.

Он тем же крадущимся шагом подошёл к пианино и опустился на скамью. Сдув пыль с клавиш, положил на них одну руку.

Прозвучал низкий аккорд.

Я вся напряглась.

Глаза закрылись против моей воли.

Он взял ещё один аккорд.

Во мне возникла отчётливая потребность подняться и танцевать. Но она была не моей — жила где-то ниже мыслей, в напряжении бёдер, в изгибе стоп, в тянущем ощущении внизу живота.

Третий аккорд заставил меня встать.

Ужас пришёл медленно, холодом расползаясь внутри.

Он хозяин, а я марионетка.

Пока он продолжал играть, меня окутало чужое присутствие. У самого уха зазвучал голос — низкий, тёплый, невыносимо интимный.

Иди ко мне. Газель. Танцуй для меня.

Я даже не заметила, что уже приняла позу для танца: руки подняты над головой, одна нога готова сделать шаг к нему.

И так же внезапно, как возникло, наваждение отпустило.

Руки безвольно опустились вдоль тела. Я пошатнулась, тяжело дыша, словно только что закончила тренировку. Возмущение исчезло, уступив место ужасу. Он каким-то коварным образом мог мной управлять. Но страшнее всего было то, что я едва не пошла прямо к нему в объятия, уверенная, будто сама этого захотела. И какая-то часть меня всё ещё хотела.

Он поднялся из-за пианино; одежда была испачкана пылью.

— А теперь обсудим условия.

Мне хотелось швырнуть в него мёртвые цветы и потребовать отпустить меня, но свободе это никак не помогло бы. Поэтому я снова опустилась на бархатную софу, пытаясь выровнять дыхание.

Он подошёл к столу, сел, взял перо и склонился над листом пергамента.

— В следующее полнолуние ты станцуешь новый танец. Танец освобождения. Он разрушит барьер, который держит нас здесь в плену.

Я стиснула пальцами юбку, цепляясь за одно слово.

— Нас?

— Мой народ.

Я заставила страх отступить.

— Демонов?

Он оскалился с рычанием.

— Нет. Не демонов. Но именно этому тебя учили, не так ли?

— Да. Я Танцовщица Разлома. Я танцую, чтобы барьер оставался запечатанным, чтобы демоны не вернулись и не начали питаться нами. Я знаю, что они существуют, потому что видела их. Они вырезали всю мою семью: отца, мать, старшего брата и мою… младшую сестру. Поэтому я и пришла сюда танцевать. Посвятить своё мастерство тому, чтобы держать чудовищ подальше.

Он положил перо.

Подняв голову, он посмотрел на меня. В его глазах была усталость, плечи поникли, и казалось, за то короткое время, что я находилась здесь, он стал ещё худее.

— Кто бы ни убил твою семью, это был не мой народ. Всё это время мы находились здесь, погружённые в беспокойный сон. Я проснулся совсем недавно, когда заклятие дало трещину. — Он помолчал. — Мы не единственные чудовища, которые существуют, Газель.

От того, как он произнёс моё имя, внутри что-то дрогнуло. Я отвела взгляд.

— Ты называешь себя Королём Пустых, — сказала я через мгновение. — Я никогда не слышала такой легенды. Что это значит?

Его тень зашевелилась сама по себе и поползла по стене. Я старалась не смотреть, но всё же успела заметить очертания мужчины с короной на голове. На этот раз никакого щёлканья не было.

Он вздохнул.

— Мы древний народ, — сказал он. — По крайней мере, мой народ. Когда-то боги и смертные жили рядом, хотя им не следовало этого делать. Но вместо того чтобы держаться порознь, младшие боги, обладавшие меньшей магией, начали путаться со смертными, и появился новый народ. Полубоги. Нечто меньшее, чем бог, но большее, чем смертный.

Он посмотрел на свои руки.

— Нас назвали Пустыми, потому что мы не принадлежали полностью ни к одному миру. Боги изгнали нас. Смертные тоже изгнали. Поэтому мы поселились в тенях, в далёких и тихих уголках мира, под холмами и горами. Мы создали себе новый мир, собственное королевство в пустотах. Оно было прекрасным, чарующим. Мы приходили и уходили, когда хотели, поднимались на поверхность, в мир смертных, но никогда выше — в небесные миры богов. Мы знали своё место и брали удовольствия там, где могли их найти.

Его голос стал мягче.

— А боги оставили эти земли. Отдали их смертным и вмешивались лишь изредка, когда их об этом просили. А полубоги, Пустые, вечно скучающие и любящие проказы, стали разыгрывать смертных. В основном заключали сделки — маленькие, иногда покрупнее. Мы так им надоели, что смертные воззвали к богам, требуя избавить их от нас.

Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

— В конце концов нам назначили короля, чтобы он нами правил. Некоторое время это работало, а потом мы снова стали неуправляемыми. Смертные опять воззвали к богам, и спустя несколько поколений король заключил сделку с королевой смертных. Он дал ей ключ к великой магии. Условия были такими: смертные будут исполнять особый танец в ночь полнолуния, и дверь между мирами будет запечатываться. Каждые тридцать дней печать должна была слабеть, но новый танец снова закрывал бы её. Король хотел преподать своему народу урок. Приучить к дисциплине. Сделка должна была продлиться шесть лет. Этого хватило бы, чтобы научить его народ вести себя прилично.

Его голос стал жёстким.

— Королева смертных предала его. Когда шесть лет закончились, она не сняла печать. Она продолжила танцевать. Сохранила свой народ в безопасности, а наш оставила взаперти. Король терпеливо ждал. Но его народ — нет. Со временем они превратились в тени, взывающие против смертных, а их королевство пришло в упадок. Потом пришёл голод, а за ним — бесконечный сон. И там они остаются до сих пор.

Он погрузился в рассказ так, словно нёс это бремя в одиночку. Я смотрела на него — на ссутулившиеся плечи, измождённое лицо, усталость в глазах. Неужели он и был тем королём, который заключил сделку, а потом оказался предан? Здесь, среди теней, увядших цветов и мерцающих свечей, в его историю было легко поверить. Пустые. Не демоны. Урок, который должен был их чему-то научить. Предательство. Королева смертных.

Но…

У нас не было королевы смертных. Уже много десятилетий. Городом управляли старые роды через советы и голосования, а Священный дворец давно перестал быть домом королевской семьи и принадлежал танцовщицам. Я не должна была верить ни его красивой истории, ни словам, так гладко слетавшим с его языка. Если хоть что-то из этого было правдой, мне нужно было подтвердить всё в Зале Летописей.

Я тщательно подбирала слова.

— Если всё это правда, чего ты от меня хочешь?

Он снова взял перо.

— Станцуй новый танец, которому я тебя научу. Потом научи ему остальных танцовщиц, и в следующее полнолуние освободите нас.

— В условиях сделки обычно есть выгода для обеих сторон.

Снова эта усмешка. Едва заметная. Почти горькая.

— Танец убивает тебя.

Я коснулась горла.

— Такова жертва Танцовщицы Разлома.

— Танцевать до смерти? Не думаю. Поднимать магию из самой земли и благословлять ею свой город — честь. Но ты делаешь не это. Ты используешь собственную душу, чтобы запечатать разлом и кормить что-то другое. Кого-то другого.

— Это честь, — повторила я.

— Так тебе говорят. — Он отложил перо, и его изумрудные глаза стали твёрдыми, как кремень. — Ты как воин, который идёт в бой, готовый отдать жизнь за семью, за свою страну. Это достойная жертва. Но если причина, ради которой он сражается, — ложь, тогда и жертва бессмысленна.

Я поднялась.

— Не думаю, что должна соглашаться на твою сделку, пока не удостоверюсь, что ты говоришь правду.

— Боюсь, уйти ты не сможешь, пока не подпишешь. — Он подтолкнул ко мне пергамент.

Я замешкалась.

Он заметил это, поднялся и нарочно отошёл от стола, увеличивая расстояние между нами.

Я наклонилась над пергаментом и быстро прочитала написанное. Но он уже всё объяснил — ничего нового в документе не было.

Я выпрямилась, всё ещё не желая ставить подпись.

— Почему я?

— Я и сам задавался этим вопросом. — Он сделал шаг ко мне. — Но ты ведь тоже это почувствовала.

— Почувствовала что?

Он приблизился, и меня окутало его тепло, сама сила его присутствия, заставляя желать того, чего я прежде никогда не хотела. Танцовщицы Разлома не выходили замуж, не покидали Священный дворец ради отношений, которыми жили обычные люди. Когда-то у нас был выбор, и большинство из нас — сироты, одинокие — выбирали танец вместо собственной семьи. Я ни разу об этом не пожалела. До сегодняшнего дня. И от этого мне стало не по себе.

Он остановился так близко, что я почувствовала дыхание на щеке, но не отступила.

Когда он накрыл мою руку своей, я судорожно вдохнула. Я почувствовала его так, будто он был частью меня и одновременно находился вне меня. Голод в его костях, отчаяние, надежду, истекающую из сердца, удары пульса, тоску в душе. И ещё что-то — странное, почти искрящееся. Оно бурлило внутри него, напоминая ощущение, которое иногда поднималось во мне во время танца, только во много раз сильнее.

Я закрыла глаза, пытаясь выдержать его прикосновение. Понимая, что медленно теряю контроль.

Его голос тихо прозвучал у самого моего уха:

— Скажи, ты это чувствуешь?

— Чувствую.

Он не двигался. Я тоже.

В его прикосновении было что-то опасное, но в то же время знакомое, почти успокаивающее. И за всем этим я чувствовала уязвимость.

— Дашь мне два дня, чтобы проверить твою историю? Потом я вернусь и подпишу сделку.

Разочарование пронзило меня остро, словно ножом.

Я открыла глаза, когда он отпустил мою руку.

Зелёные глаза сияли всего в нескольких дюймах от моего лица, словно пытаясь понять, говорю я правду или лгу.

— Один день. Тебе придётся подписать кровью и пообещать вернуться.

— Или ты заманишь меня сюда своей музыкой?

— Да.

Я задумалась.

— Подпишу — и ты меня отпустишь?

— У тебя есть время до завтрашнего вечера. До этого же часа. Неважно, что ты найдёшь или не найдёшь, — ты вернёшься.

— Вернусь.

Отступив, он взял чистый лист пергамента и быстро что-то написал. Затем кончиком ножа проколол палец и поставил подпись, после чего повернул пергамент ко мне.

Я замешкалась лишь на мгновение, внимательно прочитала написанное, а потом последовала его примеру и подписала.

Грудь пронзила боль, и я прижала к ней ладонь.

— Это магия, — объяснил он.

— У меня есть ещё один вопрос, прежде чем ты меня отпустишь.

— Спрашивай.

— Ты назвал мне свой титул, но как тебя зовут?

— Эйрен.