11

.

Кар

а

Песок под пальцами ног всё ещё был прохладным, а с воды дул мягкий ветерок, касаясь кожи так, что я вдруг отчётливо осознала, как мало на мне одежды. Слово «беззащитная» даже близко не описывало моё состояние. И всё же вовсе не это заставляло моё тело так напрячься.

Октавиус стоял надо мной, словно пытаясь дать мне немного личного пространства. Когда я подняла на него взгляд, он оказался раздет почти так же, как и я, — на нём были только штаны. Его мускулистое тело ловило лунный свет, пока щупальца покачивались за спиной, меняя окрас с застенчиво-розового на более глубокий красный, и я не знала, хорошо это или плохо. Он казался таким же напряжённым, как и я, а на его лице читалось беспокойство, пока он ждал, когда я скажу то, для чего никак не могла подобрать слова.

Часть меня просто хотела вернуться к поцелуям, позволить ему продолжать прикасаться ко мне так, будто в этот момент ничто другое не имело значения. Но он заслуживал правды, и если после неё он больше не захочет быть со мной… что ж, это будет чертовски больно, но я выживу. Я всегда выживала. Даже если это означало снова бежать. Даже если придётся бежать с разбитым сердцем.

Я сглотнула, слегка зарываясь пальцами в песок по бокам.

— Октавиус, — наконец произнесла я, заставив себя поднять голову и встретиться с ним взглядом. — Я была нечестна с тобой. — От этих слов у меня перехватило горло. — Насчёт того, почему я здесь.

На его лице не отразилось шока, почти так, словно он уже подозревал, что со мной что-то не так. Конечно подозревал. Он ведь умел считывать подобные вещи, верно? Может, он уже всё знал и просто ждал, когда я признаюсь сама.

— Я догадывался, что за этим кроется нечто большее, — сказал он удивительно ровным голосом.

— Догадывался? — спросила я, и в голову снова закралась мысль, что он мог знать правду всё это время. Не поэтому ли он был здесь? Не поэтому ли продолжал возвращаться?

— Ты проводил со мной время из-за этого? — спросила я. — Потому что знал, что я что-то скрываю, и пытался это выяснить?

— Нет, — ответил он тут же, но затем запнулся, словно что-то обдумывая. — Ну… — добавил он почти смущённо, — поначалу, может, самую малость. Но я остался не из-за этого.

От его признания я замерла, в груди сжалось — ведь от этого признаться становилось только сложнее.

— Мне плевать на твоё прошлое, — продолжил он, глядя мне в глаза так, что отвести взгляд было невозможно. — Мне важна только ты.

— Спасибо, но… всё может измениться, когда ты узнаешь правду, — тихо произнесла я; мой голос едва перекрывал шум волн за нашими спинами. Я сглотнула, выдавливая слова, хоть они и царапали горло: — Я хочу быть честной с тобой, потому что ты первый человек за очень долгое время, с кем мне на самом деле захотелось быть честной.

Я подумала, что он, возможно, отстранится, отойдёт назад, внутренне готовясь к тому, что услышит. Но вместо этого он опустился на песок рядом со мной, нащупал мою руку и переплёл свои пальцы с моими.

Я посмотрела вниз, на наши соединённые руки, на то, как его большой палец выводит медленные, успокаивающие круги по ребру моей ладони, и моё сердце сбилось с ритма, прежде чем забиться ещё быстрее. Было бы так просто остаться прямо здесь, позволить этому моменту продлиться ещё немного, пока всё не изменилось. Но я больше не могла ему лгать.

Я снова подняла взгляд на него и медленно вдохнула, пытаясь взять себя в руки, прежде чем слова сорвутся с губ, — ведь как только они прозвучат, пути назад уже не будет.

— Я здесь не потому, что у меня есть родственники среди морских фей.

Он слегка склонил голову набок, и на его сводящих с ума губах появилась усмешка:

— Что, даже не пятиюродный брат? Или шестиюродный? По-моему, в какой-то момент ты говорила про десятиюродного.

Короткий, изумлённый смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успела себя остановить. Конечно же, он заметил, как часто менялась моя история. Ведь в половине случаев я и сама едва могла свести концы с концами в собственной лжи, особенно рядом с ним.

Тоже мне покерфейс, раз он видел меня насквозь.

— Нет, — сказала я, покачав головой. — У меня вообще нет никаких родственников среди морских фей… потому что я никак с ними не связана. — Я помедлила лишь долю секунды, а затем вытолкнула правду наружу, словно срывая пластырь: — Я человек.

Его рука замерла, нежное движение большого пальца прекратилось, а пальцы в моей руке ослабли так, что, если бы я не держала его, его ладонь могла бы полностью выскользнуть. Паника вспыхнула в груди, и я крепче вцепилась в него, сжимая его руку, словно пытаясь напомнить о том, что он говорил, — о его обещании, что всё сказанное мной не будет иметь значения. Но теперь? Теперь я уже не была в этом уверена.

Я посмотрела вниз, снова сжимая его пальцы, словно желая напомнить, что я всё ещё остаюсь собой. Но он просто сидел молча, будто слова ещё не до конца дошли до него, будто он всё ещё пытался осознать их смысл. Заминка затянулась слишком надолго, внутри меня всё словно начало сжиматься и рушиться, и я поняла, что мне стоило просто держать свой чёртов рот на замке.

Я медленно начала отнимать руку, уже готовясь к той дистанции, которой боялась с самого начала. Но прежде чем я успела высвободиться, его хватка усилилась. Она не была грубой, но в ней чувствовалась спешка, нечто почти инстинктивное, словно он понимал, что просто не может меня отпустить.

— Ты человек, — произнёс он так, будто всё ещё пытался понять, правильно ли расслышал.

— Да.

— Как… как ты здесь оказалась?

Я сглотнула и медленно подняла свободную руку к ожерелью на груди. Пальцы коснулись жемчужины, уловив слабое сияние воды.

— Благодаря этому, — тихо ответила я. — Вот почему я не хотела, чтобы ты его снимал. Это единственное, что позволяет мне находиться в Бухте Полумесяца.

— Значит, не семейная реликвия? — спросил он, всё ещё пытаясь сложить кусочки воедино.

— Нет, — сказала я, понизив голос. — Я её украла.

Его взгляд ненадолго опустился к ожерелью, а затем снова поднялся ко мне.

— Выходит, — произнёс он с ноткой суховатой иронии в голосе, — ты человек, лгунья и воровка.

От его слов меня захлестнули паника и боль; дыхание перехватило, пока я готовилась к осуждению, отвержению — ко всему тому, от чего пыталась убежать с самой первой минуты своего появления здесь. Я знала, что мне следовало сохранить это в тайне, знала, что он не захочет быть со мной, когда узнает правду, а ведь это было даже не всё. Было ещё очень многое, но я не была уверена, что он вообще даст мне возможность договорить, не развернувшись и не уйдя. Или, что ещё хуже, я не была уверена, что смогу рассказать всю историю и не рассыпаться в прах прямо здесь, на песке, потому что нахлынувшие чувства были слишком невыносимыми, и мне просто нужно было убраться отсюда к чёртовой матери.

Я попыталась выдернуть руку, желание сбежать нарастало с каждой секундой, но прежде чем я успела вырваться, одно из его щупалец обвило мою спину, удерживая на месте.

— Прости, — быстро сказал он уже более мягким тоном. — Это должна была быть шутка.

Щупальце на моей спине шевельнулось, мягко скользя по коже, и я знала, что он всё почувствовал — вспышку страха и боли и то, как быстро они охватили меня. И так же внезапно, как эта буря вспыхнула, она начала угасать, уходя из меня, отчего у меня перехватило дыхание уже по совершенно другой причине.

Его лицо напряглось, и я поняла, что он ощутил всё, что только что пронеслось во мне, пока медленно впитывал это в себя. Затем черты его лица смягчились, и на нём проступило нечто похожее на сожаление.

— Блять, я не хотел, чтобы мои слова заставили тебя такое почувствовать, — нахмурившись, сказал он и слегка покачал головой. — Видимо, юмор никогда не был моей сильной стороной. Лучше я останусь угрюмым мудаком. — Его хватка на моей руке усилилась. — Я же сказал: я здесь не для того, чтобы судить тебя, и никогда не хочу быть причиной твоего страха, Кара. Прости меня. — Он тихо выдохнул: — Я просто… немного выбит из колеи. Никак не ожидал, что твоей тайной окажется признание в том, что ты человек.

Его щупальце соскользнуло с меня, и я мгновенно ощутила его отсутствие — потерю того тихого спокойствия, вновь оседавшего в груди. Но его рука так и не отпустила мою, и он не отстранился.

— Прости меня, — торопливо заговорила я, слова срывались сами собой. — Мне следовало сказать тебе раньше. Я знаю, что мне вообще не положено здесь находиться, и знаю, что это место… — я обвела жестом всё вокруг, указывая на бухту и на всё, что лежало за её пределами, — …оно не для таких, как я. Но мне больше некуда было идти, и это оказалось единственным местом, которое показалось мне достаточно безопасным.

Его ладонь сжала мою, и я почувствовала перемену в нём ещё до того, как подняла глаза. Внутри всё оборвалось, когда я посмотрела на него и увидела напряжение, застывшее в его чертах, то, как сжались его челюсти, а зубы едва не заскрежетали, словно он сдерживал себя.

— Что значит «достаточно безопасным»?

— Что? — переспросила я, застигнутая вопросом врасплох.

— Ты сказала, что пришла сюда, потому что это было единственное место, показавшееся тебе достаточно безопасным, — повторил он почти угрожающим тоном. — Зачем тебе понадобилось безопасное место?

Я не умела считывать или чувствовать эмоции так, как он, но прямо сейчас мне это и не требовалось. Я всё видела. Чёрт, я даже чувствовала это в воздухе между нами — повисшую в нём ярость. Не на меня, а из-за меня.

— Ты влипла в неприятности? Тебе кто-то угрожает? Причиняет вред? Ищет тебя?

Вот и всё. Последняя крупица правды, которую он заслуживал услышать.

Мои пальцы сжались на его руке, прежде чем я заставила себя кивнуть:

— Да. — Я прикусила губу, пытаясь совладать с собой и продолжить: — Я здесь, потому что услышала об этом месте от одного картёжника. Который… — с моих губ сорвался нервный, неуверенный смешок, — …как ни забавно, оказался оборотнем-акулой. Ну, то есть это ведь довольно иронично, да?

Я нацепила фальшивую улыбку, пытаясь разрядить обстановку. Но когда я взглянула на него в надежде, что юмор хоть немного смягчит ситуацию, этого не произошло. Напротив, выражение его лица стало ещё жёстче.

— Это он за тобой охотится? — спросил он, и в его голосе зазвучала смертельная угроза. — Из-за того, что ты украла их жемчужину? Тебя ищут оборотни-акулы?

— Нет… на самом деле всё немного хуже. — Я помедлила секунду, пытаясь сообразить, как сказать об этом и не звучать настолько сломленной, насколько я себя чувствовала. — Мой босс… — начала я и осеклась, перехваченная спазмом в горле на этом слове. Потому что нет, это было не так, он им не являлся.

Я с трудом сглотнула, заставляя себя исправиться:

— Мой хозяин, Завьер, — произнесла я, поморщившись от этого слова, прежде чем продолжить: — Меня ищет именно Завьер.

Его рука полностью соскользнула с моей, и я смотрела, как он поднялся на ноги и сделал шаг назад. Те самые руки, что ещё недавно так нежно ласкали меня, сжались в кулаки по бокам; грудь его тяжело вздымалась, и от него снова волнами исходила ярость — настолько мощная, что я могла физически её ощутить.

— Какого чёрта значит «твой хозяин»? — потребовал ответа он. — Ты не принадлежишь никому, кроме самой себя, Кара.

— Чисто технически, — начала я, нервничая от мысли, что стоящий передо мной оборотень вот-вот разнесёт к чертям всю эту бухту, но мне нужно было изложить ему факты, — это не так. То есть между нами заключён контракт.

При моём ответе вид у Октавиуса стал по-настоящему убийственным. Он резко отвернулся от меня, запустив руку в волосы, и принялся мерить шагами песок; его движения стали хаотичными и не имели ничего общего с тем привычным, спокойным и сдержанным мужчиной, к которому я привыкла. Казалось, внутри него заперто слишком много энергии, которой некуда было выплеснуться.

— Что значит «контракт»? — огрызнулся он, снова поворачиваясь ко мне. — Что в нём сказано? Каким образом ты ему принадлежишь? Что он заставляет тебя делать?

Каждый вопрос срывался быстрее предыдущего, его дыхание сбивалось, а грудь вздымалась всё тяжелее с каждым шагом. И вдруг оказалось, что с катушек слетаю вовсе не я. А он.

— Ох, блять, — пробормотал он, проведя ладонью по лицу, но замер на полпути; его взгляд резко метнулся к моим глазам, и в нём вспыхнуло нечто почти отчаянное. — Пожалуйста, скажи мне, что он не заставляет тебя… — Он осёкся, словно был не в силах выдавить из себя эти слова. — Он принуждает тебя делать для него что-то? Вещи, которые тебе неприятны?

Горло сжало спазмом, потому что, как тогда в коттедже он понял всё про стены, так и сейчас он сам сложил всё воедино.

— Окт… — начала я, поднимаясь на ноги в попытке выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле, и желая всё объяснить, но он меня перебил.

— Скажи мне, что это не так, — настаивал он, и ярость вкупе с чем-то ещё — чем-то защитным и опасно близким к чувству собственничества — сквозила в каждом его слове. — Он требует от тебя чего-то? Того, что ни один мужчина не имеет права требовать от женщины лишь потому, что считает, будто она ему принадлежит?

Я не хотела врать, поэтому промолчала, и по мере того, как затягивалась тишина, я понимала, что это был более чем красноречивый ответ.

Я зажмурилась, в груди всё сжалось, когда на меня накатил стыд. Стыд за то, что я делала, за то, что позволяла делать с собой — и всё лишь потому, что ничего не понимала. Потому что не смогла прочитать ёбаный контракт. Потому что думала, будто помогаю тому, кого любила, тому, кто всё это время лишь использовал меня.

Я знала, что должна сказать ему правду, но мне всё равно потребовался глубокий вдох и каждая крупица оставшихся сил, чтобы ответить.

— Иногда, — прошептала я, и это слово прозвучало едва слышно, пока я снова опускалась на песок: тело подкашивалось под тяжестью всего происходящего. — Но я сама его подписала, — быстро добавила я, будто это хоть как-то смягчало вину, будто принятие вины на себя облегчило бы ему услышанное. — Я сама изначально согласилась на этот контракт. Я думала, что справлюсь, думала, что смогу обойти условия и со временем найти выход.

Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в кожу, пока я заставляла себя продолжать:

— Я пыталась изменить его, — призналась я. — Пыталась сопротивляться, искать лазейки или способы выторговать свободу, но сделала только хуже.

Воспоминание о моей ошибке всплыло в памяти, но я всё равно пересилила его.

— Поэтому, когда мне подвернулась возможность… немного денег, жемчужина и шанс сбежать… я им воспользовалась. — Я выдохнула воздух, который задерживала в лёгких, пока всё это выливалось из меня наружу. — Из того, что я слышала об этом месте, я знала, что он не сможет последовать за мной сюда, но это не значит, что он не попытается. Если он поймёт, если свяжет всё воедино — пропажу жемчужины, моё исчезновение… — Я снова тревожно выдохнула: — Он жесток, но при этом умён, и я ни на секунду не сомневаюсь, что прямо сейчас меня уже ищут его люди.

— Нет, — прорычал Октавиус, и этот звук вырвался из него так, как мне ещё никогда не доводилось слышать, вызвав у меня дрожь. — Никто тебя отсюда не заберёт, — продолжил он, и в его голосе зазвучало нечто почти первобытное, когда он опустился передо мной на колени, поравнявшись взглядом. В выражении его лица горела свирепая, почти пугающая решимость. — Никто к тебе не прикоснётся. Ты меня понимаешь?

Я понимала. Честно, понимала. Я чувствовала это по тому, как он это сказал, по абсолютной уверенности и полному отсутствию сомнений в его голосе. И признаться, это поразило меня. Никто никогда раньше не говорил мне ничего подобного — так, будто без колебаний встанет между мной и всем миром, будто закроет меня собственным телом, если потребуется. И глядя в глаза Октавиуса, я знала: он именно так и сделает.

Он придвинулся ещё ближе, поднял руки и обхватил моё лицо ладонями, заставляя смотреть на него.

— Я обещаю тебе, — сказал он уже тише, но ничуть не менее напряжённо. — Я никому не позволю причинить тебе вред. Ты сама по себе, и ты не принадлежишь никому другому. Ты меня понимаешь?

— Да, — прошептала я, потому что хотела верить ему — действительно хотела, — но между нами всё ещё кое-что стояло. — Но контракт…

— На хуй контракт! — тут же перебил он.

— Всё не так просто, — сказала я, покачав головой.

— Тогда объясни мне.