Спутник больше не разговаривает со мной.

Я не знаю точно, происходит ли это потому, что, применив «Крайние меры против заражения», он просто перестал воспринимать меня как существо. В конце концов, с его точки зрения, он просто уничтожил мое тело, чтобы местные жители не смогли завладеть им и всей драгоценной технологией, которую оно содержит.

С другой стороны, дело может быть в маяке. Ведь из собственной груди я вырвал вовсе не сердце, а свой пеленгатор, который позволял спутнику точно определять мое местоположение. С его точки зрения, я находился прямо там, где стояли врата. А теперь меня там нет, потому что у меня больше нет маяка, и спутник игнорирует мои запросы на установку связи. Мой дух-фамильяр был отсечен от меня.

И если мои коллеги из Корпуса Исследователей когда-нибудь вернутся — каким-то чудом, спустя столько времени, если Земля подаст мне сигнал или отправит корабль, чтобы забрать меня домой, — я об этом не узнаю, а спутник ответит им, что я мертв. И, вероятно, добавит, что антрополог из меня вышел препаршивый, даже для второго класса. И если первое утверждение, возможно, ложно, то второе — абсолютно точная правда.

Я думал, что робот-работник вытащит Лин. Когда я подключился к нему и обнаружил, что он перезагрузился сам по себе, то отдал ему эту команду. И каким-то образом он вернулся сюда, а Лин приказала аванпосту впустить ее, и тот подчинился. Я пересмотрел записи. Именно в тот момент, когда она, по сути, приподняла мое безжизненное тело и прислонила к двери, словно в каком-то мрачном фарсе, системы аванпоста распознали мой биохимический состав, и дверь открылась. Затем она просто кричала на стены, и в конце концов системы башни поняли, в чем дело, и выпустили лечебную капсулу, в которую Лин буквально затащила меня.

Когда прозрачная крышка опустилась и капсула со мной внутри убралась, она села спиной к стене и заплакала. Не думаю, что это именно из-за меня, скорее — просто выплеск всего того накопившегося горя, гнева и чистейшего, перегоревшего адреналина. Просто в ней накопилось слишком многое, что нужно выпустить, и я, как никто другой, могу это понять.

В конце концов, разумеется, она ушла домой.

Чуть позже меня будит аванпост, и я пробираюсь сквозь бурную череду предупреждений о переносимости и медицинских замечаний, пока не признаю, что я все еще жив, дееспособен и полностью изолирован от остального мира. Я отправляю дрон дальнего действия на запад, и в следующий раз, когда опущу СДП, надеюсь, что часть того коктейля эмоций, который нахлынет на меня, будет состоять из глубокого удовлетворения от того, что план сработал. Земля, которую захватил демон, еще долго не оправится — огромный выжженный шрам пролег через Орд и запечатлелся в умах его жителей. Но чем бы ни являлся этот демон, он исчез: сигнал оборвался там, где проникал в наш… мир? Вселенную? Реальность? Я не могу даже предположить.

К тому моменту мне пришла пора очистить разум без помощи СДП, ведь все это скопившееся внутри уродство по-прежнему терзало меня. То, что я совершил благое дело, не значит, что я не чувствую себя плохо, потому что это плохое самочувствие не связано конкретно с чем-то, что произошло; просто я такой по натуре. Но посреди всего этого я думаю о Лин, Эше, Аллвере и всей этой безумной истории, и на моих губах появляется слабая улыбка: «Ну и денечки выдались, а?» Точно так же, как когда-то было с Астрессой и Ульмотом.

И мне действительно следовало бы вернуться в сон, чтобы ждать… но чего?

Я помню, как расстался с Астрессой после поражения Ульмота. Я должен был вернуться на свой аванпост, чтобы дожидаться коллег, своего народа и вестей с далекой Земли. Но она, конечно же, могла призвать меня. Если бы ей или ее потомкам понадобилась помощь, Ниргот Старший пришел бы к ним. Нир, как она меня называла. И это было пределом, до которого я был готов пойти, нарушая правила, — да и то это было непростительным нарушением. Остаться с ней было бы уже перебором. А теперь…

Она мертва уже сотню лет. И пока она была жива, я так ни разу и не понадобился ей настолько, чтобы она пришла к аванпосту и разбудила меня. Я дал это обещание ее роду, и она восприняла мои слова слишком буквально и серьезно, хотя на самом деле я умолял ее вернуться за мной, спасти меня от самого себя.

Или же, погрузившись в управление королевством, ее приключение с волшебником превратилось в сознании из воспоминания в миф, и в конце концов она оставила детские забавы.

И что же мне теперь остается?

Я починю робота — по крайней мере, настолько, чтобы он смог совершить еще один полет, — и пошлю его доставить сообщение. А потом буду ждать.

* * *

Позже, когда они прибывают, и я наблюдаю за тем, как у Аллвера отрастают утраченные пальцы, то надеюсь, что мне удастся сберечь эту радость на будущее, и она не прокиснет, обратившись в уныние, как это столь часто бывает. Я стою рядом с Лин и смотрю глазами аванпоста на свиту, которую мать выделила ей для этого похода. На сей раз это не просто двое оборванных путников: почетный караул и придворные, которые по совместительству являются шпионами Короны, палатки, лакеи, верховые животные — весь этот пафос. И я заставляю их остаться снаружи и разбивать лагерь в неудобных местах, потому что бываю таким мелочным. Внутрь допускаются только Лин, Эша и Аллвер. Мои спутники, убийцы демона.

И я решаю, задействовав свой самый рациональный разум, что я больше не антрополог. Мои провалы в объективности и беспристрастности, несомненно, означают, что все, что я напишу, будет безнадежно заражено моей вовлеченностью в ту культуру, которую я якобы изучаю. Точно так же это место больше не является аванпостом. Чтобы быть аванпостом, необходимо нечто большее, от чего тебя откомандировали, но я могу быть честен с собой: ничего большего нет. Ни для каких практических целей, а скорее всего — нет вообще ни в каком смысле. Это не более чем башня, а я не более чем ученый со слишком продвинутыми технологиями — то есть волшебник.

«Я тут подумал, что мог бы отправиться ко двору вместе с тобой», — небрежно роняю я Лин. Жить среди ее народа, рассказывать истории, которые для меня кажутся одними, но которые мои слушатели всегда будут слышать по-другому — так, как мне недоступно. Стать придворным волшебником Ланнесита. И состариться, — этого я не говорю. И, наконец, отказаться от своего нелепого, ущербного существования, — об этом я тоже умалчиваю. Но сначала я проживу свою жизнь.

В глазах Лин я вижу искру. Дело не во мне, Нире Иллиме Тевиче, — это искра для мира, в котором есть волшебники, чудовища и чудеса, и где мужество и решимость могут решать проблемы, перед которыми пасуют интриги и делопроизводство. Пожалуй, это последний век магии.

А может, и нет. Башня все равно останется стоять. Ее системы прослужат полтысячелетия, выдержат сотню Сезонов Бурь и даже больше. И раз уж мне суждено быть волшебником, может, стоит взять ученика.

Лин улыбается мне, я снимаю когнитивный щит и на мгновение чувствую себя счастливым.