Конечно же, дома, при дворе ее матери, никто не поверил ни единому слову.
Было бы еще хуже, если бы не появились Эша и Аллвер. Лин точно знала, насколько хуже, ведь они отстали от нее на много долгих дней — их-то никто не вез часть пути на летающем чудовище. Впрочем, в чудовище тоже никто не поверил. В те дни, пока Эша не преклонила колени перед троном Ланнесита и не рассказала свою историю, Лин в полной мере ощущала на себе всю тяжесть горького разочарования матери. В этом не было ничего нового, если не считать того, что это стало последней каплей, финальной выходкой ее самой непокорной дочери. И когда Лин напомнила об их прародительнице Астрессе, некогда регентше, и о ее сделке со Старшим волшебником, мать лишь покачала головой и сурово отчитала ее за то, что та растратила такой ресурс по глупой детской прихоти. С точки зрения матери, Лин была просто взрослой женщиной, которая так и не оставила свои детские игрушки. Мир строился на торговых соглашениях, отчетах разведки и на том, что принесет следующий сезон сбора урожая. А истории о героях и демонах годились разве что для костра, пьяных ночей и детей.
Затем в Ланнесит прибыла запыхавшаяся Эша, истратив все свое влияние при дворе ради срочной аудиенции у королевы. Она рассказала о том, что именно они видели под покровом демона, — не больше, чем видела сама Лин, но Эша Свободная Метка считалась куда более надежным свидетелем.
Она видела огонь, упавший с небес. Она видела, как Лин спускалась, верхом на чудовище, а тело волшебника висело перед ней, словно трофей. Значит, она видела больше, чем Лин. Лин тогда была безутешна, она рыдала и видела перед собой только это тело. Эша же наблюдала за миром вокруг них.
Она рассказала, как демоническая метка начала шелухой спадать со всего, за что цеплялась; чешуйки разлетались, словно жухлые листья, и превращались в ржавчину, а крошечные черные глазки трескались и усыхали. То, что осталось под этим покровом, когда его сорвало, не отличалось красотой. Деревья, звери и люди Орда были изъедены, смешаны и заново соединены в ходе каких-то экспериментов, будто неким разумом, который понятия не имел, что они такое и как устроены. Эша и Аллвер могли подтвердить, что каждая метка демона распалась.
Остался только Ниргот Старший.
Они не могли ему помочь. Он казался мертвым, но, возможно, «смерть» для него означала нечто иное. Возможно, нечто менее окончательное. Если бы они только могли…
Лин кричала и надрывалась, обращаясь к безмолвному чудовищу, требуя помочь. Требуя, чтобы оно отнесло тело волшебника обратно в его башню, туда, где его магия сильнее всего. Оно ее игнорировало. Оно говорило только на языке волшебников, как догадалась Эша. Они знали, что у Старшего была своя речь. С какой стати его фамильяру отзываться на слова обычных людей?
И никто, конечно, не говорил на языке волшебников, но Эша владела всеми остальными языками, известными в радиусе двухсот миль. Все торговые языки и гильдейские наречия, весь клубок родственных жаргонов и диалектов, которые люди разнесли по всем уголкам мира. Более того, всякий раз, когда волшебник говорил на своем языке — сам с собой или с чудовищем, — она прислушивалась к нему так же, как прислушивалась бы к любому путешественнику из далекой страны. И Эша принялась допрашивать чудовище на все лады, перебирая все известные ей языки в поисках слов, которые у них могли оказаться общими. Ведь она знала: есть слова, которые во всех языках близки, словно сестры. Базовые, фундаментально человеческие слова. Слова, которые может знать даже чудовище. «Мама». «Папа». Такое простое понятие, а способов его выразить всего несколько — даже на тридцати разных языках.
И что-то из сказанного ею возымело действие. Какое-то слово, столь фундаментальное, что его разделяли и люди, и волшебники. «Дом». И чудовище снова взмыло в воздух, унося Лин и тело Ниргота, оставив ее друзей позади. Именно поэтому Лин прибыла ко двору намного раньше них.
Для Лин приезд Эши означал хоть какое-то уменьшение материнского пренебрежения — ведь выяснилось, что ее Четвертая Дочь не просто шаталась с затуманенным взором по лесам, сражаясь палками. И все же, словно частица демона вцепилась в нее саму, пустив слишком глубокие корни, чтобы ее можно было выкорчевать, облегчение так и не наступило. Ее мать не переставала хмуриться. Словно победа над демоном и спасение Орда ничего не значили. Ланнесит на самом деле не заботился об Орде, поняла Лин. Или, возможно, более слабый и расколотый Орд виделся более предпочтительным. Даже несмотря на показания Эши, она видела, что все по-прежнему сомневались в деталях. В конце концов, Эша утратила свою ценность уже много лет назад, а Аллвер был не более чем преступником. Что-то произошло, и теперь это происходить перестало, но разве укладывалось в голове, что Линесса имеет к этому хоть какое-то отношение? Линесса — дурочка, мечтательница?
В своих покоях, лишенная возможности видеться с матерью, она цеплялась за то, что могла. Она победила демона, что бы там ни думали. Она проделала весь путь на фамильяре-чудовище до самого его дома, до башни. И там она доволокла тело Старшего до двери и кричала на нее до тех пор, пока невидимый страж не открыл ей. Затем она кричала в пустую глубину, что принесла их господина для погребения — по каким бы там традициям ни хоронили волшебников.
Когда наконец в стене открылась панель, явив скрытое внутри пространство, похожее на гроб, она исполнила последнюю часть своего долга. Похоронила последнего из Старших в его месте силы. Произнесла несколько слов. И ушла.
Спустя девятнадцать дней после возвращения Эши во дворце появился вестник — женщина, чей голос дрожал, пока она пересказывала порученное ей послание. Ей явилось чудовище, говорила она: летающая тварь со шкурой из металла и кристальными зубами. Она зависла в небе над ней и заговорила безжизненным голосом, призывая Линнессу, Четвертую Дочь, явиться в башню волшебника и привести с собой Эшу Свободную Марку и Аллвера, некогда изгнанного, по приглашению Ниргота Старшего.
И Лин испытала глубочайшее удовлетворение, когда встала перед матерью и всем двором и произнесла: «Ну?»