«И когда я все это высказал, совершив вопиющее, немыслимое предательство всех протоколов невмешательства, которые мне вдалбливали в антропологическом штабе, эти две женщины просто смотрят на меня, и Лин произносит: «Да, именно так мы об этом и рассказываем». Они глядят на меня совершенно пустыми глазами, не имея ни малейшего понятия, как моя исповедь вяжется с тем, что я орал мгновением ранее во время своей нелепой вспышки. От фрустрации мне хочется топать ногами. Я только что выдал им, что вся их культура — фарс, нелепая фальшивка, выросшая на обломках сбившейся с пути и загнувшейся колонии, а они лишь кивают и поддакивают: «Ну да, разумеется».

«Нет ни демонов, ни магии», — выдавливаю я, но уже как-то вяло. Обе девицы созерцают меня так, словно я сейчас должен показать им фокус: достать кролика из уха или угадать задуманное число.

Худший из возможных исходов. Если честно, меня только что знатно переклинило. Фильтры СДП и без того трещали по швам, а уж когда Лин принялась раздавать обещания от моего имени всем этим несчастным, грязным, доведенным до отчаяния людям, наступил миг абсолютного резонанса между запертыми внутри чувствами и высшими отделами мозга — все мое существо вопило: «Это неправильно», — и поэтому, когда мы вернулись сюда, я дал волю всем этим чувствам и обрушился на них с критикой, проявив крайнюю непрофессиональность: ни одной заметки не было сделано, ни один элемент народных традиций не был зафиксирован для потомков. Я заявил им, что их культура — чушь собачья, замешанная на курьезных вымыслах об устройстве мироздания, то есть сделал ровно то, чего антрополог совершать не должен никогда. И в довершение всего, когда моя профессиональная честность лежала в руинах, они меня даже не поняли. Каким-то непостижимым образом они услышали в моих словах нечто совершенно иное.

Я перезапускаю СДП и мгновенно чувствую себя намного лучше, прекрасно понимая, что это облегчение — иллюзия, а на самом деле дела мои плохи как никогда.

«Что ж, тогда мы пойдем и разыщем, где засел этот ваш демон», — произношу я спокойным тоном. В конце концов, это может оказаться любопытным. Выйдет славная сноска к какому-нибудь из моих отчетов, который я отправлю в пустоту, уподобляясь безумцу, швыряющему проклятия в грозовые тучи. Без сомнения, несмотря на затяжное отсутствие весточек с Земли, там все сгорают от нетерпения в ожидании моего очередного сообщения.

«Благодарю вас, Ниргот Старший. Нир».

Я моргаю. Лин стоит передо мной на коленях, едва не касаясь моего колена, но тут же отстраняется — с той нерешительностью, которую они проявляют по отношению к любой физической близости. Должно быть, на моем лице отражается некоторое недоумение, потому что она отступает и поспешно встает, как раз перед тем, как я сам подумал о том, чтобы протянуть руку и замкнуть эту цепь между нами. Скорее всего, так даже лучше.

«Корабль, принесший нас сюда, был очень мал», — говорю я ей, стараясь подбирать слова как можно точнее. По какой-то причине мне жизненно важно, чтобы она уяснила хотя бы эту одну вещь. «Когда я и мои коллеги-ученые летели с Земли в ваш мир, мы постоянно задевали друг друга локтями и коленями, словно за маленьким столом собралось слишком много едоков. В отличие от ваших предков, наши звездные двигатели были совсем крошечными, пусть они и обуздывали силы поистине исполинской мощи». И бог весть, что она из всего этого выносит, учитывая все те приближения и догадки, на которые мне приходится идти при переводе. «Там, в мире, откуда я прилетел, в тех его частях, которые пригодны для жизни, тоже очень тесно: мы все живем друг у друга на шее — со всех сторон, сверху и снизу. И если кто-то опускает руку тебе на плечо, отодвигает в сторону или крепко сжимает локоть при встрече, это происходит сотню раз в день. Даже в лагере беженцев за этими стенами у каждого из них больше места, чем кому-либо из нас могло привидеться в самых смелых снах. И у ваших предков перед отлетом все было точно так же, иначе с чего бы им пускаться в столь дальний путь ради обретения нового дома?»

Лин смотрит на меня, и я понимаю, что снова ошибся. Она пытается это скрыть, но я вижу, что услышала она нечто совершенно иное. Пожалуй, я только что живописал ей муки грешников в преисподней. За запертыми вратами СДП мое настроение падает еще ниже, но внешне я остаюсь безмятежен. Я заношу очередную пометку в архив исследования.

* * *

Утром к нам присоединяется однорукий — Аллверит. Из прошлых наблюдений я знаю, что его увечье стало итогом того самого судебного процесса, о котором он рассказывал. При иных обстоятельствах такого человека погнали бы прочь от стен Ватачи или любого цивилизованного места, не оставив ему иного выбора, кроме как податься в дикари или разбойники. Однако Лин, окинув его взглядом с ног до головы — а стоял он в своем рванье, — приветствует его со сдержанным почтением, используя тон, который означает обращение высшего к низшему, но не самого высшего к самому низшему, на что имеет полное право. Я слышал, как она обсуждала этого человека с Эшей, и то, что он оказался здесь, а не на больших дорогах, промышляя грабежом беженцев, произвело на принцессу впечатление.

«В чем заключалось твое преступление?» — спрашивает она.

Аллверит вздрагивает, но смотрит ей прямо в глаза. «Кража, и не раз. И я не буду рассказывать вам о голодающих детях или о чем-то подобном. Я крал ценные вещи, потому что у меня их не было, а у других — были. Я не буду выставлять это благородным делом».

«Ты отведешь нас к Фарбуранду и демону?»

Мышца на его челюсти дергается. «Линесса, Четвертая Дочь Ланнесита, вы просите слишком многого у бедняка».

«Я прошу многого от храбреца, пусть он и был когда-то вором. Ты воровал в Фарбуранде?»

«Меньше, чем в других местах».

«Тогда помоги мне в этом деле, и я поручусь за тебя, как и Джеревесса, Третья Дочь. Ты получишь помилование и должность».

Я размышляю о том, что пальцы ему уже не вернуть, и на миг едва не обещаю ему еще и это чудо. Ведь если мне удастся доставить его на аванпост, тамошнее медицинское оборудование сможет вырастить новые ткани прямо из обрубков. Но я и без того натворил предостаточно непрофессиональных глупостей, а выносить их взгляды, когда они снова примутся беззвучно шептать друг другу слово «Магия», выше моих сил. А потому я храню молчание.

Но с пальцами или без, в глазах Аллверита стоят слезы. Сама неизменность его увечья доказывает, что люди его сорта здесь осуждены навеки, без малейшей надежды на исправление. То, что наобещала ему Лин — больше, чем он вообще смел когда-либо надеяться.

Позже я завожу с ним разговор. Он явно благоговеет предо мной, хотя я не делаю ровным счетом ничего, дабы подпитывать чьи-либо иллюзии. Рога, увы, делу не помогают. Я расспрашиваю его об этом «демоне» и о том, как тот себя проявляет. Видел ли он саму тварь воочию? Он видел что-то — его веревки, круги и прочее, — но подумал, что, возможно, это было логово демона или врата в мир, где обитают демоны. Он не видел ни человека, ни чудовища, которое могло бы быть демоном во плоти, только тех несчастных, превращенных в его слуг. Как он узнавал этих слуг? На них была печать демона: глаза, кристаллы и нечто вроде древесной гнили — что в этом мире означает чешуйчатые наросты, похожие на отслоившуюся экзему или слезающий солнечный ожог. Он утверждал, будто при нападении на поселения люди и звери действовали как единое целое, из чего он и заключил, что всеми ими движет демон.

Вполне возможно, это какой-то яд, поражающий разум — нечто вроде спорыньи, которая когда-то поражала пшеницу. Я мог бы отправить данные на аванпост через спутник для рудиментарного химического анализа. Быть может, это натолкнет на лекарство или хотя бы на вакцину, способную остановить распространение этой заразы. Я все еще могу принести пользу, пусть я и не волшебник, а демона, которого нужно сразить, не существует.

Я показываю Аллвериту коготь, который добыла Эша, и он, вздрогнув, подтверждает, что да, это вещь демона. Основой служит нижняя челюсть шрилинга, которых много в окрестностях Фарбуранда, но зеленовато-черные налеты — это печать демона. На следующую ночь, во время стоянки к западу от Ватачи, я изо всех сил пытаюсь препарировать эту мерзкую вещицу и отыскать хоть какую-то органику под чешуйками и пластинами, пораженными инфекцией. Однако, похоже, там ничего нет. Я заставляю свои глаза переключиться на большее увеличение, чем рекомендуется в инструкции, и не обнаруживаю никакой внутренней структуры — только твердые кусочки, словно всю эту кашу приклеили к нижней челюсти в качестве розыгрыша или причудливого поделки. Ничего из этого не входит в сферу моей подготовки — я ведь всего лишь антрополог второго класса — и в конце концов я бросаю эту затею. Чтобы добиться каких-то результатов, очевидно, понадобится живой экземпляр.

* * *

Еще два дня уверенного продвижения сквозь чащу. Разговоров мало. Эша и Аллверит — нет, Аллвер, как зовут его теперь остальные, что, думаю, указывает на изменение его статуса, — большую часть времени ведут разведку впереди. Мы миновали два небольших поселения лесных жителей, номинально подвластных Ватаче. Первое было в состоянии повышенной боевой готовности: у частокола стояли лучники и копейщики. Местные рассказали, что видели в деревьях следы существ демона. Я ожидал, что Лин снова заведет свою волынку о том, как привела мага на битву с демоном, но она лишь скользнула по мне взглядом и просто ответила, что мы пришли посмотреть, чем можем помочь. Опасаюсь, что многие дозорные и так разглядели меня и сделали собственные выводы, но, по крайней мере, меня не рекламировали сознательно сверх меры.

Второе поселение, к которому мы вышли, оказалось заброшенным, хотя никаких следов насилия или явной инфекции не виднелось. Местные, очевидно, ушли в тот огромный лагерь под Ватачей. Либо же, как гласило ободряющее предположение Аллвера, демон просто забрал их всех — разом, не оставив шанса на отпор.

Я расспрашиваю его, пытаясь определить вектор заражения на случай, если мы имеем дело с какой-то новой чумой. Как именно этот «демон» выбирает и подчиняет свои жертвы? Аллвер говорит, что многие из тех, кто подходил близко к логову демона под Фарбурандом, были отмечены им, как и другие, получившие ранения от зараженной демоном фауны и флоры. Но некоторые поддались заразе просто так, выказывая признаки его влияния без каких-либо видимых причин. С другой стороны, иные контактировали со скверной, но так и не подхватили инфекцию — включая самого Аллвера. Я беру на себя смелость взять образец его крови; он этому не рад, но слишком опасается мнимой магической кары, чтобы отказать. Возможно, у него есть иммунитет, который можно распространить среди населения. Инструментов мне опять же не хватает, но я отправляю сведения на спутник и жду новых данных.

В тот же день, когда мы миновали пустое поселение, мы воочию увидели печать демона.

Существует некое существо, которое местные жители называют «вермид» — это слово является прямым потомком старого английского слова «vermin» («вредители») и предполагает, что эти существа стали непреднамеренными беглецами из ранней колониальной программы разведения. Они представляют собой модифицированных грызунов, прекрасно чувствующих себя на деревьях, длиной примерно в половину человеческой руки, плюс вдвое больше — цепкий хвост. Их мешанина черт земной и местной биохимии делает их прожорливыми и всеядными вредителями во всех отношениях.

Но, как выясняется, бывают напасти и похуже вермидов. Мы натыкаемся на особей, пораженных «демонической» инфекцией, и это глубоко тревожное зрелище. Они явно чем-то больны, и мне на ум сразу приходят паразитические земные грибы, чей жизненный цикл запускает глубокие поведенческие и физиологические изменения в организме хозяина.

Вермиды сбились вместе, образовав нечто вроде живого шпиля. Я насчитываю двадцать семь штук, но могу ошибаться: они частично слились в единую массу — конечности, головы и хвосты срослись в разных точках, образовав общее тело высотой не менее четырех метров. Мы видим, как отдельные особи (или их части) шевелятся, причем ближе к вершине конструкции; нижние же члены, частично вросшие в подобие корневой системы под ними, неподвижны. Все это сооружение пестрит пятнами скверны: высыпаниями хитиновых пустул, гнездами бусин, похожих на черные глаза, странными жесткими волокнами или волосками и участками чешуйчатой шкуры — словно вермиды стали жертвами незавершенного превращения в какое-то иное, еще менее приятное существо.

Я приказываю остальным держаться подальше и не принимаю никаких возражений. Сам приближаюсь с крайней осторожностью, переводя свою иммунную систему в режим повышенной готовности, чтобы отразить любую угрозу. Мне сразу становится жарко и неуютно, но это лишь сигнал о том, что защитные протоколы активны. Сейчас меня от этого покроет сыпью, но надеюсь, что это также позволит мне отразить любой патоген, который решит на меня покуситься.

Я беру образец этой вермидовой массы, отрезав дергающийся палец у одного несчастного зверька, и тут же отступаю на случай, если вся эта штуковина решит нанести ответный удар. Но никакой реакции от этого нечто не следует. Моя рабочая гипотеза — это своего рода плодовое тело, вроде гриба, что предполагает распространение инфекции через споры по воздуху.

Вот только мои внутренние приборы фиксируют странные остаточные сигналы. Вокруг этого гротескного шпиля наблюдаются электромагнитные флуктуации, которых в лесу точно нет. Они уходят... в никуда, насколько я могу судить. Стоит сделать шаг назад, и они исчезают — мгновенно, без постепенного затухания. Замерив широкий спектр вблизи шпиля, я обнаруживаю целую серию рабочих длин волн: некоторые чуть дальше инфракрасного диапазона, некоторые в спектре коротковолновой радиосвязи, другие — на уровне рентгеновского излучения. Все это настолько беспорядочно, что я вряд ли бы это заметил, если бы не ритм: активность идет не по всем частотам разом, а передается от одной к другой. Ритм лишен строгой регулярности, но имеет повторяющиеся отрезки — почти как перекличка, которую я могу отследить от волны к волне. Сигналы слабые, а излучение менее опасно, чем прямые солнечные лучи. Похоже, они ведут с кем-то диалог, но затухают всего в нескольких метрах от источника. Чему я не нахожу объяснения. Как будто они исчезают в какой-то дыре, или я улавливаю их в виде отраженного сигнала откуда-то, благодаря какому-то атмосферному эффекту.

Мой анализ пальца вермида, проведенный той ночью, не выявил в нем никакой необычной микробиологической жизни — ни земного типа, ни более простых местных аналогов, ни искусственно созданных гибридов этих двух видов, над которыми работали колонисты.

Я не нахожу ничего, что объясняло бы странную электромагнитную активность.

Мы оставляем вермидов позади и направляемся к Бирчари, который, по словам Аллвера, был захвачен инфекцией всего десять дней назад. Я не верю в демонов, но, учитывая увиденное, не виню здешних людей за то, что они используют это слово.