Глава 1

Вот что можно сказать о дне: у него есть Wi-Fi.

Я знаю это, потому что сейчас сижу в пляжном домике моей кузины Дов в городке под названием Бухта Полумесяца, обновляю почту и надеюсь, что издательница уже забыла о моем существовании. К сожалению, не забыла. За эту неделю от Ребекки пришло четыре письма, и каждое следующее было бодрее предыдущего, с той нездоровой жизнерадостностью, с какой люди пытаются не заорать на тебя в голос. Просто проверяю, как ты! и Думаю о тебе!, а затем неизбежное: Хотелось бы обсудить сроки, когда найдешь окошко!

Мой агент Сэм избрала более тонкий подход — молчание в эфире, за исключением того, что примерно раз в десять дней я получаю сообщение: Как там идет писанина? со смайликом, чтобы смягчить беспокойство, которое она испытывает.

Или, знаешь, может, я просто слишком много читаю между строк, потому что вся на взводе. На самом деле я хочу сказать: никак не продвигается, Ребекка. Книга собрала чемодан посреди ночи и укатила в Канкун, не оставив адреса для пересылки.

Если быть справедливой к ним, я не публиковалась уже два года. И это заставляет меня жалеть, что я стала известна как автор, чей бренд — две книги в год, как по расписанию, каждый год. Марлоу Индиго не срывает дедлайны. Марлоу Индиго — это машина, которая однажды написала целую новеллу про врагов-в-любовников за одиннадцать дней, с температурой под сорок, потому что предзаказ уже висел на Амазоне.

Ты когда-нибудь пробовала там перенести предзаказ? Это кошмар.

Но Марлоу Индиго не существует. Марлоу Индиго — это псевдоним, который я придумала в двадцать три года, потому что мое настоящее имя, Уинифред Браун, звучит как женщина, которая вяжет свитера для очаровательных чихуахуа.

Я отпиваю из кружки уже порядком остывший чай и поднимаю взгляд на утренние солнечные лучи, играющие в мельчайших пылинках.

Домик уютный. Это я должна отдать Дов.

Небольшой, белый, с синими ставнями, крыльцо выходит на океан, пахнет солью и старым деревом. Еще здесь витает слабый травяной аромат, наверное, ведьмовской, но это может быть и просто лаванда в саше, которые она сует в каждый ящик. Дов — ведьма. Настоящая, не шутя. И это ее место. Уже много лет. Она мотается туда-сюда по работе, так что домик чаще пустует, чем нет, и последние лет десять она твердит мне, что он мой, когда я захочу.

Я всегда считала это милым, но ненужным жестом. Как держать зонтик в бардачке, если живешь в Аризоне. Мысль прекрасная, но применяется редко.

А потом моя карьера забуксовала, а отношения развалились.

Я поняла, что сижу в своей съемной квартире в два часа ночи и гуглю «вещие сны о проклятой ракушке», и подумала: ладно. Может, в Аризоне просто пошел дождь.

На стенах здесь ракушки. Морские гребешки, тридакны и всякая херня, названий которой я не знаю, разложенные по маленьким рамкам и наваленные на подоконниках. Некоторые переливаются. Некоторые точно магические, потому что светятся.

Я слишком долго смотрю на ту, что висит над кухонной мойкой.

Она такой же формы, как та, что мне снится.

Да, я допускаю, что, возможно, схожу с ума. Мне уже который раз снится морская раковина, переливчатая, с чуть загнутым низом — будто там должен был образоваться крючок, но что-то застопорилось, и он застыл во времени. И всякий раз, когда она оказывается у меня в руках, от нее исходит тепло — будто она живая.

Может, это знак от вселенной — или от того, что там существует вместо нее, — что здесь меня ждет прорыв. Что я смогу дописать остаток книги и наконец забыть Томми.

По крайней мере, я очень на это надеюсь. Потому что я здесь на два месяца — по щедрости Дов, между прочим. Если я как-то умудрюсь все запороть, я себе этого никогда не прощу.

На кухне газовая плита, френч-пресс и эклектичная коллекция кружек. В гостиной диван с провисшей серединой и книжный шкаф, забитый чужими книгами в мягкой обложке — в основном по мифологии и поэзии, но попадаются и триллеры, и пара литературных романов с треснувшими корешками. Много магических книг, разумеется. Я невольно улыбнулась, когда заметила «Полночь в Марселе» Марлоу Индиго — зачитанную до дыр, выцветшую на солнце, засунутую между сборником кельтского фольклора и таблицей приливов.

Я вздыхаю, стоя в гостиной. Из вещей я распаковала только косметику да раскопала сандалии, в которых удобнее ходить.

Мне следовало бы писать. Технически, для этого я здесь. Чтобы обрести свой голос, заново влюбиться в жизнь, находясь в обстановке, настолько романтичной, что она кажется почти вымышленной.

— Может, отрастим усы и сбежим, — говорю я своему отражению, проходя мимо зеркала причудливой формы. — Начнем все заново с новой личностью.

Я лишь на мгновение задерживаю взгляд на своем изображении, заставляя себя улыбнуться тому, как мои каштановые волосы обрамляют лицо, заканчиваясь чуть ниже подбородка. Мне нравится такая длина, но мой бывший предпочитал, чтобы они были длиннее.

Я подстриглась, когда вырезала его из своей жизни.

Затем я закатываю глаза и стону, потому что уверена — именно это меня и гложет.

Он прислал сообщение этим утром. Надеюсь, ты о себе заботишься. Знаешь, что обижает больше всего? Что у меня нет нормального ответа. У меня ничего не собрано. Не могу же я сказать: Все отлично, спасибо, я переехала в магический прибрежный городок, чтобы гоняться за сном про ракушку, потому что моя карьера умирает, и я не чувствовала настоящих эмоций с тех пор, как ты решил, что твоя рабочая женушка интереснее меня?

Потому что это именно то, что случилось, если тебе интересно. Он не изменял. В техническом смысле. Он просто стал… близок. Очень близок. С женщиной из своего офиса, которая касалась его руки и получала ту версию него, которую я знала раньше: теплую, внимательную, ту, что помнил, что я люблю на пицце, и спрашивал о моем дне так, будто ответ действительно имел значение. Мне доставались объедки. Рассеянные кивки. Я устал, может, не сегодня? Ты драматизируешь. Ты слишком чувствительная. Это просто работа, Фредди.

А потом однажды вечером я увидела их в ресторане — вроде как по работе, — но его рука лежала у нее на спине. Она склонила к нему голову, смеясь.

Я не хотела знать, переспали они или нет. Мне было все равно, когда я поняла, что я идиотка, пытающаяся сохранить то, что уже умерло.

Я ушла на следующей неделе, и вот тогда все рухнуло окончательно. Это было тихое, сокрушительное осознание — я больше не главная героиня в собственных отношениях, и у меня даже не спрашивали.

Он просто принимал все эти решения без меня.

Во многом я пережила его быстро. Оказывается, когда человек два года делает тебя невидимкой, его отсутствие похоже не на горе, а на то, что ты наконец можешь вздохнуть полной грудью.

Но несправедливость? Это все еще жжет. У него все хорошо. У него есть рабочая женушка и целый хэппи-энд, как в ромкоме.

Мы также совместно воспитываем собаку по кличке Бисквит. Золотистого ретривера, которая любит его сильнее, и это кажется космической несправедливостью, учитывая, что это я объездила три приюта, чтобы найти ее. Сейчас она у него, и я скучаю по ней больше, чем по нему, что говорит мне все, что нужно знать об этих отношениях.

Просто безумно бесит, что он все еще должен быть в моей жизни из-за собаки, которую я люблю и которая выбирает его.

Мне становится еще больнее, потому что когда я забираю ее, она просто мечется. Бисквит — собака, которая любит свой распорядок и свой дом, а это не я.

Я начинаю расхаживать по пляжному домику, неприятное ощущение жжет в груди. Это настолько несправедливо, что я с трудом могу на чем-либо сосредоточиться. Он был первым, к кому я обращалась, когда случалось что-то хорошее или плохое, а все трое моих ближайших друзей живут своей жизнью, которая незаметно отодвигает меня на второй план. Это не их вина, честно. Одна скоро родит ребенка, другая потеряла голову от нового возлюбленного, а третью перевели через всю страну на прекрасную работу.

Они не виноваты, что даже моя золотистая ретриверша меня не хочет…

Ладно, мне нужно перестать пережевывать это и просто сделать хоть что-то. Перейдя к столу у эркерного окна на кухне, тому, рядом с которым стоит мой ноутбук, я открываю его и смотрю на вордовский документ, над которым моргает курсор.

Я смотрю в окно, на пляж, широкий и бледный, отлив обнажает темный мокрый песок и камни, скользкие от какой-то зеленой дряни. За ним простирается океан, огромный, величественный, абсолютно равнодушный к тому, что я сижу здесь во вчерашней футболке и переживаю кризис: а была ли я вообще когда-нибудь по-настоящему влюблена или просто так убедительно об этом писала, что обманула саму себя?

Разве в таких прибрежных городках не должен быть, типа, качок? Мрачный местный, который чинит лодки с голым торсом? Суровый рыбак с золотым сердцем и предплечьями, способными открыть банку соленых огурцов без лишних просьб? В любом любовном романе, действие которого происходит в радиусе десяти миль от океана, такой есть. Я должна знать, я написала шесть таких книг.

Может, качки сезонные. Может, мне надо было читать мелкий шрифт в договоре аренды: Пляжный домик включает вид на океан, полностью укомплектованную кухню и ноль доступных мужчин. ПССМС — привези своего сексуального мужчину сам.

Я хватаю блокнот — самый новый из всех, хотя у меня их штук пять уже есть, — и выхожу.

Если в этом доме работать не получается, пойду в магический городок — но едва закрываю дверь, как тут же бегу обратно за солнечными очками.

Может, там продается какая-нибудь прикольная ракушка, в которую встроена магия творчества, и поэтому она мне снится.

Я коротко вздыхаю, надеваю очки, оглядываюсь по сторонам и коротко киваю самой себе:

— Не сегодня, одиночество. Не сегодня.