Глава 8

Эта проклятая ракушка заговорила моим голосом.

За шесть лет и тринадцать попыток она ни разу так не делала. Она всегда болтает о поверхностном влечении, чьем-то любопытстве, мимолетном интересе к сереброволосому бармену с печальной историей.

Она никогда не говорила о том, что я чувствую.

И ее задница? Не могла она упомянуть, что мне нравится, как она постоянно заправляет волосы за уши, или как дрожат ее губы, когда она хочет по-настоящему рассмеяться? Теперь она, наверное, думает, что я только и делаю, что пялюсь на ее задницу, которая, кстати, очень красивой формы.

Когда я смотрю на нее и допускаю мысль, что она — моя настоящая истинная пара, мое тело оживает, как дремлющий зверь. Будто мне разрешено хотеть ее, зная, что мне не придется прощаться. И защищать ее тоже. Потому что если она действительно моя, Таласса может отправиться нахер со своим проклятием.

Я действительно смирился со своей судьбой с этой морской ведьмой, пока одна писательница романов с треснутым чехлом на телефоне не принесла мою ракушку в бар, и правила вдруг изменились.

Я сжимаю руль и не отрываю глаз от дороги, потому что смотреть на нее сейчас кажется опасным. Она сидит на пассажирском сиденье со своей сумкой для ноутбука и ракушкой, которая последовала за ней, как бездомное животное. То, как она назвала ее «Шелли», вызывает в груди что-то, что я не могу объяснить.

Я хочу заботиться о ней.

Не в том абстрактном смысле, в котором я чувствовал ответственность за остальных — вину за то, что втянул еще одного невинного человека в орбиту Талассы. Я хочу убедиться, что она позавтракала. Я хочу знать, почему она смеется именно так, когда роняет вещи, будто радость застает ее врасплох. Я хочу встать между ней и каждым цветочным горшком, каждой чайкой и каждой унцией темной магии, которую Таласса посылает ей на пути.

Черт, я забыл, каково это — хотеть кого-то.

С другими я держал дистанцию, потому что хотеть то, что я не мог иметь, казалось жестокостью, и для них, и для меня. Я не позволял себе смотреть слишком долго или слишком много думать, потому что какой в этом смысл? Ракушка уйдет дальше, и они тоже, а я вернусь к протиранию стойки и отсутствию чувств.

Но ракушка не уходит. Она становится громче. Она заговорила моим голосом. И когда Фредди ухмыльнулась мне с верхней ступеньки и сказала «Это забавно слышать», во мне открылось что-то, о чем я даже не знал, что оно все еще существует.

Я мельком смотрю на нее. Она смотрит в окно, теребит ремешок сумки, ракушка мягко пульсирует между нами.

Да. Я не позволю ничему коснуться ее.