— Ты пользовалась картой в своем доме в Шропшире? — спросил Адам, выведенный из себя её настойчивостью. Он привык, что ему повинуются беспрекословно. Герцогам всегда повинуются.

— Разумеется, нет.

— Если человек не знает дома, он не может считать его своим, — отрезал Адам.

— Ты хочешь, чтобы я чувствовала себя здесь как дома? — спросила она с явным сомнением.

«Чувствовала себя как дома»? Адам мгновенно озлобился, услышав эту сентиментальную чепуху.

— Я лишь хочу, чтобы ты не выделялась, — резко ответил он. — Наше положение и без того достаточно… — Он внезапно почувствовал, что теряет самообладание, что случалось с ним крайне редко. Он чуть отвернулся, и это помогло. — …нелепое, чтобы выставлять напоказ еще и изъяны.

Он услышал, как Персефона судорожно вздохнула.

— Я стараюсь, — сказала она. — Но мне нужно многому научиться.

— Так может тебе стоит заняться делом и оставить меня в покое? — Адама раздражала необходимость говорить, не глядя на собеседницу.

— Ваша Светлость? — раздался размеренный голос Бартона.

— Что еще? — огрызнулся Адам.

— Мистер Джоунс внизу. Он утверждает, что получил от вас письмо о восстановлении в должности, и желает выразить свою самую искреннюю признательность. — Бартон передал послание, не изменившись в лице.

— Передай мистеру Джоунсу: если он желает выразить признательность, пусть сделает это, убравшись отсюда подобру-поздорову.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Бартон отвесил чинный поклон и удалился, без сомнения, собираясь передать ответ Адама слово в слово.

Джоунс уберется восвояси, точно напуганный кролик. Эта мысль доставила Адаму хоть какое-то удовлетворение. Он проводил Бартона взглядом, думая о сцене, свидетелем которой он не станет. Однако его внимание быстро вернулось к действительности: он понял, что Персефона всё еще стоит рядом, не сводя глаз с его лица.

Он не потерпит, чтобы на него глазели в собственном доме.

— Разве у тебя нет каких-нибудь домашних дел? — Он снова повернулся к ней спиной, направляясь к кабинету.

— О, их предостаточно, — услышал он ответ Персефоны, в котором сквозила покорность судьбе. — Мне следовало заняться ими раньше. Полагаю, это еще один мой очевидный изъян.

Хотя он сомневался, что она хотела уколоть его, слова всё равно задели. Он не собирался внушать ей, что изъян — в ней самой, имел в виду лишь их нелепый брак.

Раздались шаги Персефоны, приглушенные длинным ковром на каменном полу. Адам повернул голову и посмотрел ей вслед. Она шла с высоко поднятой головой, спина её была идеально прямой. Но, наблюдая за её уходом, Адам заметил, как Персефона обхватила себя руками за талию, и понял, что этот жест — попытка утешить саму себя.

Он не хотел причинять ей боль. Это осознание поразило его. Даже не сам факт того, что он обидел её ненароком, а сама мысль, что у него не было намерения причинить ей страдание.

— Когда, — спросил он себя в тишине, — в последний раз ты встречал человека, на которого тебе не хотелось бы немедленно наброситься?

В какой момент он стал таким слабым и уязвимым?

«Чувствам нет места в моей жизни. Никакого места. И это, —напомнил он себе, — никогда не должно измениться».

9.

«Дорогая Персефона! Мы дома всего два дня, а я уже почти умираю от скуки! Афина всё время читает модные журналы и репетирует контрдансы[4], которые у неё совершенно не получаются. Не думаю, что с такой манерой танцевать она найдет себе мужа. Ни один джентльмен не захочет жениться на той, кто скачет как корова.

[4] Контрданс (от англ. country dance — деревенский танец) — это общее название для огромной группы популярных европейских танцев, которые изначально зародились в Англии как народные, но в XVII–XIX веках покорили королевские дворы и бальные залы по всей Европе.

Папа нанял гувернантку, но она приедет только через неделю. Так что я ношусь повсюду, точно язычница (так говорит миссис Рассел), и терроризирую всю округу. Это чудесно. Жаль, что тебя нет рядом, мы бы могли проказничать вместе.

Когда мне можно будет исследовать твои башни? Ты ведь обещала. Обязаны ли герцогини держать обещания? Я часто об этом думаю.

Дафна говорит, что свой день рождения я встречу в Лондоне. Думаю, это будет весело, хотя пока не уверена. Я тебя приглашу. Если герцог захочет поехать, он тоже может, хотя он ни разу со мной не заговорил, пока я была в его замке.

Пожалуйста, напиши мне. И не забудь положить гинею под печать. Твоя сестра, Артемида».

Персефона улыбнулась — кажется, впервые с тех пор, как прибыла в Нортумберленд. Бедная Артемида: ей приходилось терпеть восторги, в которые, как легко могла представить Персефона, впадала Афина в свои романтичные восемнадцать лет при мысли о предстоящем лондонском сезоне. Афина всегда была в семье главной мечтательницей. Дафна была скромной и практичной, даже в свои одиннадцать. А за Артемидой, хоть ей было всего восемь, уже закрепилась слава любительницы драм.

— Ты сегодня в добром расположении духа.

Персефона подняла глаза на Гарри Уиндовера, который, по-видимому, вошел в гостиную, пока она читала.

— Я читала письмо от младшей сестры, мистер... — неодобрительный взгляд заставил её поправить саму себя прежде, чем фраза сорвалась с губ. — Гарри, — с улыбкой исправилась она.

— Стало быть, она пишет с добрыми вестями?

— Вообще-то, её письмо полно катастроф, — Персефона улыбнулась. — Для Артемиды — так зовут мою сестру — любая мелочь становится катастрофой. Мне было приятно вспомнить об этом.

— Ты скучаешь по семье, — сказал он это так буднично, будто в её чувствах не могло быть сомнений.

— А ты Гарри? — Персефона осторожно сложила письмо. — Скучаешь ли ты по своим близким, оставаясь здесь так долго?

— Я отношусь к Адаму как к брату, — ответил Гарри, — так что пребывание здесь для меня всё равно что жизнь в кругу семьи.

Персефона внимательно посмотрела на джентльмена, стоявшего у камина и гревшего протянутые ладони.

— Как вышло, что вы стали такими близкими друзьями?

В иное время Персефона испугалась бы собственной дерзости, но она была слишком озадачена человеком, за которого вышла замуж, чтобы сдержать вопрос.

— Тебе трудно в это поверить, потому что мы такие разные?

— И он столь враждебен к тебе.

Персефона села на софу напротив огня, чувствуя, как брови её хмурятся от замешательства.

— Адам враждебен ко всем, — Гарри пожал плечами. — Таков уж его нрав.

— Неужели он никогда не проявляет нежных чувств? — Персефона чувствовала, как сердце её падает всё ниже с каждым словом. Она лелеяла надежду, что Адам станет мягче при более близком знакомстве — что, возможно, он просто остерегается незнакомцев. Странная черта характера, признавала она, для того, кто выбрал в невесты незнакомку.

— Нежные чувства? — Гарри носком сапога подтолкнул полено глубже в огонь. — Я бы сказал, последние лет двадцать — ни разу.

— А до того? До этих двадцати лет?

— Я встретил Адама в Харроу двадцать лет назад. Понятия не имею, каким он был прежде.

— И всё же ты завязал дружбу с кем-то, кто был... был... — Как облечь это в слова? Наконец она решилась: — Враждебен?

Гарри улыбнулся. Но то была иная улыбка, не из тех, что он обычно расточал. Она была сентиментальной, нежной, в ней не было ни смеха, ни шутки.

— Адам спас мою шкуру, — произнес Гарри. — В первый год в Харроу. Я был тем еще недомерком, и другие мальчишки решили, что это веский повод для издевательств. Адам быстро их образумил.

— К Адаму они не были жестоки? — Персефона знала, какими порой бывают дети.

— Они его боялись, — ответил Гарри. — Даже тогда. И боятся до сих пор. Все боятся.

— Но ведь ему было всего семь или восемь лет, — Персефона попыталась представить ребенка возраста Артемиды, уже ставшего пугающим и жестким.

— Семь, — подтвердил Гарри. — Он и тогда был силой, с которой приходилось считаться. Единственный «первогодок» за всю историю Харроу, насколько я могу судить, который заправлял всей школой.

— Первогодок?

— Так у нас называли первоклассников, — пояснил Гарри. Он усмехнулся, точно припоминая что-то. — Кое-кто из тех мальчишек, ныне ставших взрослыми джентльменами, до сих пор вздрагивает при виде него.

— Но быть столь пугающим в столь нежном возрасте... — Это не укладывалось в голове. И не было добрым знаком. Возможно, у Адама и вовсе нет мягкой стороны.

— Всё было не совсем так, — Гарри отошел от камина и сел на софу напротив Персефоны. — Он был, и остается поныне, выдающегося ума человеком. Он наделен властностью — из тех людей, чье право распоряжаться мало кто решится оспорить. Даже в семь лет он был таким. И он не ведает страха.

— Не ведает страха? Не могу представить, чтобы кто-то был совершенно лишен страха.

— Я готов поставить на то, что во всём его теле не найдется ни унции страха, — сказал Гарри. — А если он и закрадывается к нему в душу, он подавляет его с пугающей решительностью.

— Неужели нет ничего, что могло бы напугать его? Ничего, что могло бы его смутить?

Гарри поднялся, собираясь уходить.

— Я такого не видел.

Персефона обдумывала услышанное, пока Гарри шел к двери. Человек без страха, контролирующий любую ситуацию, внушающий трепет, очевидно, всю свою жизнь... И она, всегда спокойная и счастливая в родительском доме, мечтавшая о тихой семейной жизни, стала его женой. Что заставило её поверить, будто этот брак может быть хоть отдаленно похож на тот, о котором она всегда грезила?

— Почему он никогда не смотрит на меня? — спросила она в то мгновение, когда вопрос вспыхнул в её сознании. Она тут же пожалела об этом. Персефона почувствовала, как краска заливает её лицо.

— Что ты имеешь в виду? — Гарри замер в шаге от двери.

— Не бери в голову, — прошептала Персефона, чувствуя, что щеки её пылают ярче каминного пламени.

— Нет уж. Здесь не получится «не брать в голову», — Гарри вернулся к ней. — Он никогда на тебя не смотрит?

Персефона покачала головой.

— И он отстраняется, если я сажусь рядом. В то утро за завтраком я подумала, что дело лишь в том, что я села по правую руку от него. Учитывая его... хм... — она окончательно смутилась.

— Лицо, — закончил за неё Гарри. — Мать Адама поднимает слишком много шума из-за его шрамов. Куда больше, чем следует. В Харроу, когда кто-то из мальчишек садился справа от него за обедом и начинал пялиться, Адам не двигался с места. Он заставлял пересесть того, кто на него смотрел. И они всегда подчинялись.

— Значит, дело не в шрамах? — Сердце Персефоны оборвалось. Если причиной были не шрамы, значит, причиной была она.

— Не могу сказать определенно, — Гарри выглядел искренне озадаченным.

— О... — её надежды таяли на глазах.

— Он действительно не смотрит на тебя? — переспросил Гарри.

Персефона покачала головой. Адам ни разу не удостоил её даже мимолетным взглядом. Он отворачивался почти мгновенно, стоило ей войти в комнату.

— Это странно, — заметил Гарри. — Обычно он встречает проблемы лицом к лицу.

— Значит, я проблема? — спросила Персефона едва слышным голосом.

Гарри улыбнулся:

— С моей стороны это был неудачный выбор слов.

Персефона выдавила слабую ответную улыбку.

— Возможно, Адам просто не привык к самой мысли о наличии жены, — предположил Гарри. — Он становится еще более... колючим, когда его что-то заботит.

— Значит, мне стоит дать ему больше времени? — Персефона почувствовала, как к ней возвращается капля природного оптимизма.

— Безусловно. Посмотрите на меня. Если бы я бросил Адама из-за его ворчливости, мы бы не были друзьями.

— Сколько времени ушло на то, чтобы он перестал быть колючим с тобой? — её решимость крепла вновь.

— Он и сейчас такой. Но спустя какое-то время он перестал мне вмазывать каждые несколько дней. Я счел это достижением.

— «Вмазывать»? — Персефона никогда раньше не слышала подобного выражения.

— Это просторечие. Жаргон. Означает получить кулаком в лицо.

— Силы небесные, — пробормотала Персефона.

— Адам терпеть не может, когда я использую жаргон, — Гарри озорно улыбнулся.

— Но ты всё равно это делаешь?

— Именно поэтому и делаю. Каждый раз, бывая в городе, я стараюсь подцепить новое словечко. Это доводит его до белого каления.

— Разве тебя это не беспокоит? Вдруг он и вправду исполнит одну из своих угроз?

— Не исполнит.

— Откуда такая уверенность?

— Адам ни за что в этом не признается, — сказал Гарри, — но он знает, что я не позволю собой помыкать, и, думаю, это уважает. Он продолжает попытки, но, полагаю, в глубине души надеется, что они не увенчаются успехом.

— Стало быть, он не любит людей, которые его боятся? — Персефона поднялась на ноги. Ей нужно обдумать эти новые сведения.

— Не уважает их, — поправил Гарри.

— Полагаю, это небольшая разница.

— Для Адама разница огромна, — возразил Гарри. — Адам любит свою мать.

— Но не уважает её?

Гарри решительно покачал головой.

— Матушка Гарриет — я зову её так с детства — сделала жалость к Адаму своим главным хобби.

— И ему это не по душе?

— Это доводит его до... — Гарри откашлялся и выглядел слегка смущенным. — Это его крайне раздражает.

Персефона мерила комнату шагами, голова её шла кругом от откровений, которыми поделился Гарри.

— Если Адам не хочет, чтобы люди его боялись, почему он прилагает столько усилий, чтобы добиться этого? — Ей вспомнились истории, услышанные от прислуги о бурном прошлом Адама: дуэли, драки, взрослые мужчины, доведенные до слез, падающие в обморок дамы.