«Если и ты останешься со мной», — едва шевельнул он губами, не произнося ни звука.

Он оставался рядом, пока горничная не затянула последний стежок и не обернула ногу Персефоны чистыми полосками льна.

Через несколько минут они сидели на скамейке у изножья её кровати, Персефона прижималась к нему, свернувшись и уткнувшись в его грудь, а он обнимал ее. Служанки меняли постельное белье — то, что было, оказалось безнадежно испорчено кровью, водой и бренди. С тем же успехом она могла бы прилечь на кушетку в своей гостиной, но Адам не пожелал об этом и слышать. За те несколько минут, что он держал ее, Персефона уснула.

Наблюдение за ее сном стало его привычкой за последние два месяца. Но никогда еще он не смотрел на нее так пристально, как сейчас. Она была бледной, в синяках и явно страдала от боли. Пока не приедет хирург из Хоика или лекарь из Сифтона, они не узнают, сломана ли лодыжка. Только время поможет сойти отеку с лица. А что, если в раны попала инфекция? Заражение крови может развиться быстро.

Нет, Адам покачал головой. Он вылил столько бренди, что хватило бы очистить раны целому армейскому полку. Но будет ли этого достаточно? Он ведь не медик.

— Ваша Светлость?

Он поднял взгляд на горничную.

— Ее Светлости нужно переодеться в чистую ночную сорочку.

— Разумеется. — Адам наклонился к жене. — Персефона. — Легкий толчок, и она зашевелилась. — Персефона? Она посмотрела на него, ее взгляд был туманным от усталости и смятения. — Твоя горничная собирается тебя переодеть. Было бы лучше, если бы ты проснулась.

Она кивнула, но все еще казалась далекой, полусонной. Адам взглянул на свою одежду, покрытую пятнами крови и грязи.

— Мне тоже нужно переодеться.

Персефона приподнялась и слабо улыбнулась. Она кивнула, но взгляд её оставался отрешенным, словно она всё ещё была во власти сна.

— Мы позаботимся о ней, Ваша Светлость, — сказала горничная. Краем глаза Адам заметил, как другие служанки согласно кивают.

— Пошлите за мной, если ей что-нибудь понадобится, хорошо?

— Конечно, — отозвались те. Служанки смотрели на него в упор, как на влюбленного мальчишку, расплываясь в приторных улыбках и глядя на него чересчур понимающими глазами. Адаму внезапно стало ужасно не по себе.

— Постарайся отдохнуть, — бросил он Персефоне и, настороженно поглядывая на женщин, вышел так быстро, как только позволяло его достоинство.

32.

Управляющий Фалстоуна, мистер Хейворт, ждал в кабинете Адама, когда тот вошел туда спустя несколько минут после того, как сменил окровавленную одежду. Бартон сообщил ему, что управляющий желает поговорить с ним.

— Надеюсь, у тебя есть новости относительно стаи. — Адам не стал тратить время на приветствия и прошел прямиком к своему столу.

Хейворт кивнул, комкая в руках шляпу. Он сел, когда Адам жестом разрешил это.

— Мы с сыном последние несколько дней объезжали леса Фалстоуна. Ваша Светлость, там видны следы браконьерства. И весьма масштабного.

— Значит, стае стало трудно находить дичь?

— Они расширяют свои охотничьи угодья, — подтвердил Хейворт.

— Даже в самые суровые зимы они не нападали на всадников и не приближались к воротам замка, — заметил Адам. — Сегодня же они сделали и то, и другое.

Хейворт снова кивнул в своей характерной манере. Это не всегда означало «да», обычно он лишь подтверждал, что услышал сказанное.

— То, что они становятся агрессивнее, особенно по отношению к людям, дурной знак для диких зверей.

— Поверь мне, Хейворт, я это прекрасно осознаю.

— Ваша Светлость, у меня есть предложение, как оттеснить стаю обратно в чащу.

— Излагай свое предложение.

— Сначала нужно пресечь браконьерство. Гвардейцы вдоль дорог помогли бы делу и, возможно, не подпустили бы стаю к воротам.

— Если только волки просто-напросто не сожрут этих гвардейцев, — парировал Адам.

— Несколько приманок выманят их обратно в лес. На северной стороне больше дичи. Как только стая поймет это, они там и останутся.

— И как же нам заставить их это понять?

— С помощью запаха, — ответил Хейворт. — У волков острый нюх.

В этой идее было здравое зерно. Гончих ведь тоже натаскивали по следу.

— Пожалуй, стоит попробовать, — согласился Адам. — Разумеется, в лесу Фалстоуна стоят два коттеджа арендаторов, а также твой собственный дом. Найди путь в обход них.

— Конечно, Ваша Светлость.

— Джон Хэндли, Ваша Светлость, — объявил от двери Бартон. Адам поднял глаза. Джон чувствовал себя в высшей степени неловко. Он сумел уйти от стаи нападающих волков, ведя под уздцы хромую лошадь, и при этом даже не побледнел, но стоило ему оказаться в одной из жилых комнат замка, как он, казалось, был готов лишиться чувств.

— Входи, Джон. — Адам заговорил тоном, не терпящим возражений. Тот сделал шаг-другой внутрь, но остался стоять у самой двери, низко опустив голову. — В чем дело? — спросил Адам.

Джон ни за что бы не пришел в замок и не позволил бы проводить себя в кабинет — да и Бартон не привел бы его сюда, — если бы его весть не была срочной.

— Атлас, Ваша Светлость, — пробормотал Джон.

— Что с Атласом?

Неужели раны коня уже оказались смертельными? Персефона будет безутешна. Адам и сам почувствовал щемящую боль в груди. Он видел, как Атлас защищал Персефону в том лесу. Без сомнения, он спас ей жизнь.

— Кажется, я знаю... У меня есть догадка, почему стая напала именно на него.

— Помимо того, что он оказался в лесу в разгар зимы?

Джон кивнул.

— Что тебе удалось узнать?

— Мы как раз обмывали его раны, Ваша Светлость, и никак не могли не почуять запах... престранный, надо сказать.

— Запах? — Это было более чем загадочно.

— Да вроде как... ну, точь-в-точь как от шмата бекона.

— Бекона? — Хейворт эхом повторил недоуменный вопрос Адама.

— Да, Ваша Светлость. И я вот думаю, не потому ли волки набросились на Атласа. Они не тронули ни меня с моей лошадью, ни вас с Зевсом. Не по-настоящему, если учесть, как рьяно они наседали на Атласа. Ее Светлость могла тоже пропитаться этим запахом, и вот почему стая заинтересовалась ею, хотя и не так сильно, как Атласом.

— Ты говорил о запахах, Хейворт. — Адам посмотрел на своего управляющего. — Может ли запах бекона служить приманкой?

Хейворт подтвердил это кивком.

— Каким образом лошадь могла пропахнуть мясом? — спросил Адам у Джона.

— Все, что мне в голову приходит: кто-то из конюхов плохо помыл руки после завтрака или, может, сунул кусок бекона в карман, чтоб съесть попозже, да и запачкал коня или седло, или еще что вроде того. — Акцент Джона всегда становился грубее, когда тот был расстроен. Неряшливость персонала должна была вывести из себя человека, который так гордился своими конюшнями.

— Это могло бы объяснить слабый запах. Но ты, кажется, даешь понять, что он был сильнее.

Джон вскинул руки в жесте растерянного недоумения. Было очевидно, что он не в силах полностью это объяснить.

— Прорывалась ли стая за стены? — спросил Адам.

— Нет, Ваша Светлость, — ответил Джон. — Они постояли за воротами какое-то время, а потом ушли обратно в лес.

— Это хороший знак, Ваша Светлость, — вставил Хейворт. — Похоже, они не стали агрессивнее. Просто искушение было слишком велико.

— Поговори со своими людьми, — распорядился Адам, обращаясь к Джону. — Выясни, как это произошло. Если это имело отношение к нападению, я не хочу, чтобы подобная ошибка повторилась.

— Слушаюсь, Ваша Светлость. — Джон поклонился и поспешно покинул комнату.

Следом ушел и Хейворт, пообещав через день представить Адаму подробный план по борьбе со стаей. Адам уперся локтями в стол и потер лоб кончиками пальцев. Неужели что-то столь простое, как плохая привычка мыть руки после завтрака, могло привести к

такому кошмару? Это казалось маловероятным. Сколько раз сам Адам отправлялся на прогулку, съев на завтрак почки или ветчину? Не было никакой гарантии, что он мыл руки достаточно тщательно, чтобы полностью истребить малейший аромат. И все же стая никогда не нападала на него.

Он переплел пальцы и положил подбородок на сложенные руки, размышляя. В одном Джон был прав: стая определенно интересовалась Атласом больше, чем кем-либо другим. Даже Персефона, оказавшаяся в самой гуще схватки, получила больше травм от падения, чем от волков, хотя все могло измениться в один миг, если бы не подоспел Адам.

Стая вернулась в лес. Адам внезапно вспомнил об этом. Он тут же вскочил и направился к дверям кабинета. Он вышел на лестничную площадку первого этажа. У парадной двери должен был находиться либо Бартон, либо лакей. Там был лакей.

Адам на мгновение задумался, прежде чем вспомнил имя мужчины.

— Джозеф.

Тот поднял взгляд.

— Передай Бартону, что я хочу, чтобы он послал за мистером Джонсом в Сифтон. — Если стая больше не представляла угрозы, следовало пригласить лекаря.

Лакей Джозеф поклонился и ушел передать поручение.

— Адам? — послышался голос матери, странно придушенный и надломленный. Он обернулся и увидел ее: она стояла у дверей малой гостиной, сжимая в руках скомканный платок, а на глазах ее были настоящие слезы.

Слезы? Адам никогда не видел мать плачущей. Ни разу в его жизни.

— Что случилось? — В его голосе просквозила тревога.

— Могу я поговорить с тобой? Пожалуйста. — Куда делся ее снисходительный тон? Она обратилась к нему почти так, словно он был взрослым мужчиной.

Адаму стало не по себе. Он осторожно вошел в гостиную, не сводя с матери настороженного взгляда. Она вела себя странно: дергалась, нервничала.

— Возможно, тебе стоит присесть, — предложил Адам.

— Прости меня, Адам. Я знаю, ты хотел, чтобы я помогла с Персефоной. — Она, казалось, побледнела еще больше. — Я уверена, что подвела тебя. Ты, должно быть, так разочарован... — Ее голос сорвался. Мать сделала несколько судорожных вдохов.

— Сядь, матушка. — Адам взял ее под локоть и подвел к креслу.

Она слабо улыбнулась ему.

— Иногда ты так похож на своего отца, — произнесла она с затуманенным взором, — того добрейшей души человека.

Глаза Адама, должно быть, стали вдвое больше. Мать никогда не сравнивала его с отцом. До этого момента он не мог бы даже предположить, сочла бы она подобное сходство положительной или отрицательной чертой.

— Ты в порядке, матушка? — Адам наблюдал за ней с растущим беспокойством.

— О... — Она махнула рукой, хотя ее лицо было воплощением смятения. — Я надеялась, что ты никогда не узнаешь о моем самом постыдном изъяне.

— Изъяне?

— Я не умею вести себя с больными, Адам. Я становлюсь невыносимой. Всегда была такой и остаюсь сейчас. — Она вытерла глаза. — Даже когда я была ребенком, и кто-то из моих братьев или сестер простужался, я доводила нашу бедную няню донервного срыва своей суетой. Моя мать всегда говорила мне, что все изменится, когда я сама стану матерью — что проснется некий материнский инстинкт.

Адам совершенно запутался. Мать явно нуждалась в утешении.

— У Персефоны было много крови. Я не виню тебя за то, что ты оказалась не готова к такому.

— Я только усугубила ситуацию, я знаю! — Она снова вскочила и начала мерить комнату быстрыми, рваными шагами, утирая лицо дрожащей рукой. — Я всегда была моим собственным проклятием.

— Всегда? — Адам застыл, пораженный. Мать, эта икона самообладания, сейчас казалась натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она выглядела настолько хрупкой, будто могла лишиться чувств от любого звука.

«Бедная женщина»... Адам лишь тяжело вздохнул.

— Второй хирург и вовсе выставил меня, отправил на два дня к священнику, — выдавила она сквозь рыдания, так что конец фразы потонул в слезах. — Изгнана... выброшена из собственного дома. От моего бедного мальчика.

— Погоди. — Адам замер. — Выставил? Второй хирург?

— Я уверена, что сделала только хуже. Я так нервничала, так переживала во время первой...

— Первой операции? — уточнил Адам.

Она кивнула и продолжила:

— И мне не становилось лучше. Напротив, становилось только хуже. Следующие хирурги требовали, чтобы я уехала еще до их приезда. И... и... — Она почти зарыдала. — Я была рада уехать. Счастлива! Что я за мать такая, если в подобную минуту помышляю лишь о бегстве? Это же против самой природы...

Мать упала на диван, громко рыдая. Адам тоже сел. Значит, всякий раз, когда она уезжала перед его операциями, она делала это по просьбе — нет, по требованию хирургов, если только ее рассказ не был преувеличен. Неужели ее поспешные отъезды действительно объяснялись непереносимостью вида больных?

Она всегда возвращалась, когда он уже шел на поправку, когда все трудности и опасности оставались позади. Но ведь были и другие случаи, когда она покидала Фалстоун, никак не связанные с болезнями, операциями или травмами. По крайней мере, он так это помнил. Возможно, у него просто было расстройство желудка или простуда, о чем он не сохранил воспоминаний. Адам не мог припомнить, чтобы отец болел в то время.

— Ваша Светлость? — вежливо спросил чей-то голос из дверного проема. Неужели никто в этом доме не понимает, что он занят важными мыслями? Каждые несколько минут, казалось, кто-то требовал его внимания.

— Что еще? — огрызнулся он.

Молоденькая горничная в дверях отпрянула. Адам узнал ее — ту самую, что подавала ему свежую воду, чтобы отмыть руки, и поддерживала добрым словом, пока он оказывал помощь Персефоне.

— Ее Светлость спрашивает вас, — сказала горничная. — Она кажется встревоженной.