«Кто-то отчаявшийся», — повторил он про себя.

Засидевшаяся в девках. Бедная. Вероятно, невзрачная. На самом деле, будет лучше, если она будет совсем простушкой. Адам терпеть не мог красивых людей.

У него будет наследник. У той, на ком он женится, будет титул. Её семья получит состояние. А Гордон Хьюитт, трусливый и глупый слизняк, никогда не получит шанса прикоснуться ни к одному гобелену или дереву на землях Фалстоуна.

Идеально.

2.

Шропшир, Англия

— Что случилось, папа? — спросила Персефона Ланкастер, заметив встревоженное выражение на лице отца. — Что-то с Эвандером? Или с Лайнусом?

— Нет, нет, — папа покачал головой. — С мальчиками всё в порядке.

Персефона с облегчением выдохнула. Оба мальчика, хотя им было всего тринадцать и четырнадцать лет, уже служили мичманами в Королевском флоте — то была одна из немногих дорог, открытых для сыновей младшего сына, который сам был младшим сыном незначительного барона.

У дочерей в дальнем родстве того же барона не было и подобных путей, чтобы составить себе состояние. Персефоне, как старшей, и трем её сестрам была уготована участь бесприданниц, вынужденных существовать на милостыню соседей — которая порой была весьма сомнительного свойства.

— Я только что получил совершенно сбивающее с толку письмо, — папа не стал ничего объяснять дальше.

Персефона ждала. Отец был склонен витать в облаках, как мысленно, так и физически, и за эти годы она научилась давать ему время и пространство, чтобы он мог прийти в себя. Он продолжал мерить комнату шагами, несколько раз обойдя гостиную, которая, учитывая их единственное общее тесное помещение, заканчивалась быстро.

Еще несколько десятков раз взглянув на послание в своих руках, папа посмотрел на старшую дочь, всё еще выглядя совершенно ошеломленным.

— Тебе, дорогая моя, сделали предложение.

— Что?

— Предложение руки и сердца, — его шок не уступал её собственному.

— Боже правый!

— Он невероятно богат и обладает старинным престижным титулом.

— Боже правый! — Персефона опустилась в ближайшее кресло.

— Да, ты это уже говорила, — заметил папа с отсутствующим взглядом. Так часто бывало, когда его мысли внезапно меняли направление. — Наверняка ты можешь придумать другой ответ.

— Не в данный момент, — пробормотала Персефона.

В глазах отца что-то промелькнуло, и взгляд снова стал осознанным.

— Чего я не могу понять, так это почему герцог выбрал именно тебя. Он даже отдаленно не знаком с нашей семьей.

— Герцог? — ситуация становилась всё более странной с каждым новым откровением.

— Конечно, дорогая, — ответил папа, явно не осознавая, что раньше не упоминал об этом. — Герцог Килдер.

— Герцог Килдер просит моей руки? — она не верила ни единому слову. В конце концов, она не знала Его Светлость, да и вообще никаких «светлостей».

— Совершенно точно, — папа начал читать письмо вслух:

«Мистер Ланкастер. Я желаю просить руки вашей старшей дочери. Я готов выделить трем вашим остальным дочерям по двадцать тысяч фунтов стерлингов в качестве приданого и пятьдесят тысяч фунтов стерлингов лично вам для вас и ваших сыновей. Церемония состоится первого октября в часовне Фалстоуна. Пожалуйста, сообщите о ваших намерениях. Искренне ваш и прочее, Килдер».

Это определенно было не самое романтичное и лестное предложение. Оно было поразительно самонадеянным и высокомерным. «Церемония состоится...» Не было ни малейшего намека на то, что это неожиданное предложение может быть отклонено.

Все мысли о стиле письма герцога вылетели у Персефоны из головы, когда до неё дошел истинный смысл ошеломляющей суммы, предложенной им.

— Это больше ста тысяч фунтов.

Папа лишь кивнул.

— Что же нам делать? — у Персефоны кружилась голова от шока.

— Давай взглянем на этот вопрос логически, — ответил папа именно так, как Персефона и ожидала от него в былые времена, когда слово «логичный» было более частым и точным его описанием. — Килдер предлагает состояние, превышающее всё, на что мы могли когда-либо рассчитывать, и это даст твоим сестрам возможность выйти замуж — надежда, которой у нас до этого момента почти не было.

— Это правда, — признала Персефона. — Но мне претит мысль о том, что меня продают.

— А мне ненавистна мысль о том, чтобы продавать тебя, — ответил папа. — Я бы не стал смотреть на это таким образом, хотя признаю, что это немного напоминает торги на рынке, не так ли?

Персефона устало кивнула.

Папа снова погрузился в свои мысли, и Персефона позволила своим чувствам выплеснуться наружу. Сто тысяч фунтов! Сумма захватывала дух, особенно когда её предлагали, как брачное соглашение между двумя совершенно незнакомыми людьми.

Она давно решила, за какого джентльмена хотела бы выйти замуж, если бы ей посчастливилось пойти под венец. Папа, безусловно, был ученым, по крайней мере, когда-то — доказательством тому служили имена его детей: Персефона, Афина, Эвандер, Лайнус, Дафна и Артемида. Папа питал особую слабость к греческой мифологии. И хотя Персефона восхищалась интеллектом отца и, конечно, нуждалась в муже, у которого в голове было бы что-то поважнее ваты, его частая ментальная отстраненность утомляла. Папа мог часами, иногда днями, пропадать в своих исследованиях, не замечая ничего вокруг и дочери, которая заменяла мать остальным пятерым детям (миссис Ланкастер не пережила рождения младшего ребенка, которому сейчас было восемь лет).

Нет, Персефона желала мужа внимательного и общительного. Того, с кем она могла бы поговорить, не борясь за первенство с мифами, философией и призраками прошлого. После восьми лет принятия всех важных решений в одиночку, Персефона мечтала о сильном и надежном муже, способном самому вести свои дела, упорядочить свою жизнь и дом, не перекладывая всё бремя на её плечи.

— А какой он, герцог Килдер? — спросила Персефона, пока папа мерил комнату шагами.

— Какой? — повторил папа. — Не могу сказать. Я никогда не встречал этого юношу.

— Юношу? — Персефона сомневалась, что это точное описание. Скорее всего, папа помнил герцога еще много лет назад и в данный момент его разум не осознал течение времени. По крайней мере, она могла быть уверена, что Его Светлость моложе её собственного отца. — Каким был его отец?

Персефона знала, что ребенок может разительно отличаться от своих родителей, но она не видела другого способа узнать что-либо о своем предполагаемом женихе.

— Скучен как осенний дождь, — ответил папа. — Но его мать — особа деятельная.

Она хотела задать еще вопросы, но взгляд папы стал туманным, и она поняла, что он снова потерян для мира на долгие часы, если не на дни.

Остаток дня Персефона провела в раздумьях о странном повороте событий. Её мнение менялось постоянно. В одну минуту она не могла не поддаться очевидной выгоде, которую такой союз принесет её семье. У них будут средства для комфортной жизни — то, чего она лично добивалась последние восемь лет, и порой безуспешно. Её сестры смогут провести сезон в Лондоне. Им будут открыты двери в высшие круги общества, будет возможность самим выбрать спутника жизни.

И это воспоминание неизбежно напоминало ей о том, что у неё такой роскоши не было. По сути, если бы она приняла предложение герцога Килдера, она бы выбрала мужа, не зная о нем ничего, кроме финансового положения и имени.

А вдруг он тупица или, что еще хуже, сумасшедший? Характер его предложения делал последнюю возможность вполне вероятной. Он мог оказаться таким же рассеянным, каким порой бывал её папа.

«Но папа был добрым человеком», — напомнила себе Персефона. Могло быть и гораздо хуже.

Затем она задалась вопросом, был ли герцог Килдер добрым человеком. Он мог быть склонен к насилию или приступам гнева. Замужняя женщина полностью находилась во власти своего мужа. Что, если герцог Килдер из тех, кто злоупотребляет этой властью? Он мог, и, скорее всего, сделал бы её несчастной.

Она понимала: надежды на другое предложение нет и не будет. Без тех ста тысяч фунтов, что сулил герцог, у её сестер не было шансов выйти замуж. Да и братьям вряд ли светило иное будущее, кроме тяжкой и часто опасной доли моряка.

К рассвету следующего дня Персефона всё еще продолжала этот внутренний спор. Если свадьбе суждено состояться первого октября, оглашение в церкви должно начаться в самое ближайшее время. Персефоне предстояло принять судьбоносное решение, и времени на это почти не оставалось.

3.

Часовня Фалстоун, Нортумберленд 1 октября 1805 года

Адам был абсолютно уверен: в часовню Фалстоун на венчание съехались все мало-мальски значимые семейства северной Англии. И это его ничуть не радовало.

— Кто пригласил всю эту толпу? — проворчал Адам, одарив лорда Хеттершема ледяным взглядом, когда тот имел дерзость уставиться на него с открытым ртом. Хеттершем тут же опустил глаза и, слегка подрагивая, отступил назад.

— Я пригласила, — невозмутимо пояснила мать. — Не каждый день мой бедный мальчик берет в жены невесту.

При этом ненавистном эпитете Адам стиснул зубы.

— Я уверил свою невесту... — слово «невеста» всё еще непривычно ощущалось на губах, — что церемония будет скромной. Насколько мне известно, мисс Ланкастер не приглашала никого, кроме ближайших родственников.

— Я вовсе не хотела ставить тебя в неловкое положение, Адам, — ответила мать. — Я лишь желаю отпраздновать это событие.

Адаму было не до празднований. Он стоял перед алтарем, ожидая прибытия женщины, которой предстояло стать следующей герцогиней Килдер. Он лично распорядился, чтобы она не появлялась в Фалстоуне до самого утра. Бартон, дворецкий замка, заверил Адама, что мисс Ланкастер прибыла вовремя.

Любая молодая леди, согласившаяся по доброй воле выйти за него замуж, должно быть, находилась в отчаянном положении. Скорее всего, она старше него: женщину в тридцать лет уже считали окончательно «засидевшейся в девках», а ему было двадцать семь. И хотя он знал, что её финансовое положение не выдерживает никакой критики, мисс Ланкастер наверняка была дурнушкой — ведь хорошенькое личико часто заставляет джентльменов закрывать глаза на отсутствие приданого.

Итак, он собирался сочетаться браком с бедной невзрачной старой девой. Что ж, с этим он справится.

— Интересно, явится ли эта девчонка на самом деле? — это был мистер Эдкок. Адам узнал бы его гнусавый голос где угодно.

Адам слегка повернулся влево, бросая предупреждающий взгляд на прихожан. Его глаза встретились с глазами Эдкока, в то время как рука медленно потянула эфес церемониальной шпаги из ножен. Шпаги уже не были в большой моде, но Адам всегда носил её при себе. Эдкок знал это, как знал и то, что Адам может и готов пустить её в ход.

Эдкок тревожно откашлялся и замолчал. Остальные гости тоже нервно зашевелились. Адам позволил шпаге скользнуть обратно в ножны. Престарелый викарий, мистер Пойнтер, знавший Адама всю жизнь, не выглядел ни капли напуганным. Скорее, он казался тихонько притаившимся в предвкушении забавы. Адаму никогда не удавалось внушить этому человеку должного трепета.

Где, черт возьми, эта мисс Ланкастер? Еще пять минут — и Адам отправится за ней сам. Не лучшее начало для брака, но терпение никогда не входило в число его добродетелей.

— Постарайтесь не проткнуть никого из гостей, — вполголоса проговорил мистер Пойнтер.

Старый священник был одним из двух людей, которые смели дерзить Адаму. Вторым был его единственный друг, Гарри Уиндовер, который сейчас посмеивался, сидя в первом ряду.

Адам проткнет Гарри, если тот не угомонится.

Внезапно смех прекратился. Над часовней повисла необычайная тишина.

«Все-таки решилась прийти», — подумал Адам, не сводя глаз с викария. Он слышал шарканье нескольких пар ног, а затем отчетливый звук двух шагов, приближающихся сзади — несомненно, мисс Ланкастер и её отец. Он не оборачивался, просто ждал.

Спустя бесконечно долгий миг мисс Ланкастер поравнялась с ним, и церемония началась.

Мистер Пойнтер улыбнулся невесте. Впрочем, он улыбался и Адаму, так что на его реакцию нельзя было полагаться. Мистер Пойнтер улыбался бы, даже если бы мисс Ланкастер была похожа на лошадь.

Этой мысли хватило, чтобы Адам невольно скользнул взглядом в сторону невесты. Он был готов к невзрачной жене, но уж точно не к «лошадиному лицу». В тот же миг его лицо, должно быть, стало каменным. Его «пожилая дурнушка-бесприданница» на вид была не старше двадцати лет. И она была вовсе не дурна собой. Не то чтобы свет признал бы её красавицей, но она была определенно хорошенькой. А «хорошенькая» — это последнее, чего он хотел.

Адам выругался под нос и снова перевел взгляд на викария. Мистер Пойнтер, должно быть, услышал. Он на мгновение замер, приподняв бровь. Адам не счел нужным извиняться, и церемония продолжилась. Со стороны мисс Ланкастер не донеслось ни звука, хотя она не могла не слышать его замечания.

Значит, из тихих. Это к лучшему. Адам слегка сдвинулся, следя за тем, чтобы мисс Ланкастер видела только его левый профиль. Она стояла слева от него — этого должно было хватить, пока они не произнесут клятвы. А после ей просто придется научиться жить с лицом своего мужа.

Мысленно Адам призывал все кары небесные на голову Джоунса за его заверения, что мисс Ланкастер станет для него идеальной женой. Только леди без каких-либо перспектив и достоинств могла подойти под его требования — только такая согласилась бы на то, что ей предлагали. Тогда Адама нельзя было бы обвинить в том, что он погубил её жизнь.