Нет, нынче не кровью,

не пулей и саблей —

тоску затопляют писчей водой

на глянце александрийской бумаги.

И самая едкая скорбь,

зубов скрежетанье,

стынут под ливнем

студёных чернил,

ритма перемежающегося

трепыханьем,

и ничего не надо.

Но вдруг – всё кончилось:

письма и чтение,

отчаяние и мычание,

истуканом-убийцей

насквозь пронзило одно —

кромешное молчание…

Прорвав рубашки туман,

рассыпав тёмные зáмки,

скалой всходила ночь,

дрожа фальшивыми зубами.

Во тьме руки – колючие усы —

глотали реквием моржи.

А Фридрих Ницше

напоследок

– десять порций сразу —

впихнул себе по горло

самострел-веронал

и посинел,

          как стразы

                    в серьгах.