Молодой чете Лахтиных потребовался месяц, чтобы услышать желанную весть, но все это время они не грызли себя и не ждали с тревогой очередных женских дней. Оба занимались делом — Снежана наводила порядок в лечебнице, Ян снова лечил фермерских животных, а три дня в неделю проводил на базе Патруля. В свободное время Снежана готовила вместе с Сату вкусные ужины, они много гуляли, играли с Гришей, катались на лодке и учили мальчика не только говорить, но и читать.

Именно Сату первой догадалась, что хозяйка носит ребенка, — повидав много семей, она без труда считывала это по взгляду, походке и даже голосу. Теперь, когда частица источника жизни пустила корни на острове, Другой Лес окончательно слился с людским миром и готовился к наступлению холодов, но они больше никого не страшили.

И к наступлению Дня Кекри[1], который Снежана по привычке называла Днем Скотьего Бога, было решено не только отпраздновать ее беременность, но и заключить помолвку сразу двух пар — Кайсы с Шиханом и Илмара с Ловисой. Это не требовало таких серьезных ритуалов, как свадьба, но Илья видел, что ребята сделали осознанный выбор и заслужили праздник.

Илмар очень сокрушался, что их с Ловисой кафе еще не готово, хотя они с отцом и Шиханом усиленно занимались стройкой, а мать с сестрой помогали сочинять новые рецепты. Тем не менее застолье решили устроить в доме Водяного Змея, и это напомнило ему о дне совершеннолетия дочери — совсем недавнем и в то же время таком далеком. После раздумья Илья, предупредив жену и дочку, сел в машину и поехал навестить мать.

Старая исанайти Майя сидела в глубоком кресле, нанизывая бисер на острые спицы. Илья смотрел на ее морщинистые руки, слушал приглушенный, но все еще красивый голос, и думал, как подступиться к тяжелому разговору.

— Я так рада тебя видеть, Илья! — сказала Майя. — Как у тебя здоровье? Как мои внуки?

— Со мной уже все хорошо. Работаем, хозяйство налаживается, а у ребят замечательные новости: Снежка в положении, у Кайсы через два дня помолвка.

— Правда? — ахнула Майя. — О господи, неужели я еще увижу правнука?

— Разумеется, мама, хотя мы еще не знаем, будет это мальчик или девочка, — улыбнулся Илья. — Снежана даже хочет сохранить это в тайне до самых родов!

— Ну и пусть! Лишь бы ребенок здоровеньким родился, а мы его по-всякому полюбим, — заявила женщина. — Илюша, я так соскучилась по девочкам и Яну! Ты же привезешь их ко мне? Я пирог испеку и посидим вместе, как раньше.

Илья провел пальцами по корешку «Калевалы», будто набираясь сил от фамильного сокровища, и произнес:

— Нет.

Старая финка ошеломленно притихла, затем спросила с осторожностью:

— Но почему? Они за что-то на меня в обиде?

— Напротив, Кайса уже спрашивает о тебе и очень хочет встретиться. Но в этот раз я приглашаю тебя к нам. В наш дом, в круг моих близких и друзей, которые тоже хотят и имеют право разделить эту радость с тобой.

Мать снова помолчала и тихо произнесла:

— Илья, но ты же знаешь, что это невозможно…

— В этом нет ничего невозможного, мама. Тебя с комфортом привезут и отвезут обратно, как, собственно, делали и раньше. Только ты отсиживалась у Тамары и морщилась, стоило кому-то из духов, кроме Кайсы, показаться на глаза, — напомнил Илья.

— Ты же понимаешь, о чем я, сынок! Я не хочу делать Кайсе больно, но и не смогу сидеть за одним столом с этими…

— С кем, мама? Нелюдями? Чудовищами? А как же ты миришься с тем, что я много лет общаюсь с ними очень близко?

— Мне тяжело с этим мириться, — призналась Майя, — но ничего другого не остается, ты же мой сын! Матери и не такое стерпят, лишь бы дети были счастливы. Но почему ты вдруг об этом заговорил? Что произошло за это время?

— Я никогда не считал эту ситуацию нормальной, мама, — заявил Илья, — но ты права, кое-что действительно произошло. Например, то, что моя жена второй раз подарила жизнь твоей внучке, рискуя собственной жизнью! То, что духи своими силами исцелили Снежану от бесплодия и дали тебе шанс дождаться правнуков! То, что наш домовой, мальчишка, пацан, своей кровью помог вылечить десятки отравленных людей! То, что леший, мой верный товарищ, спас жизнь и мне, и всем остальным, а сам ушел в иной мир — возможно, навсегда! Ты вправду считаешь, что все они не удостоились твоей благодарности? Твоей человечности, на которой ты так любишь делать акцент?

— Илья… — запнулась Майя, и мужчина бесстрастно добавил:

— Мама, прости за банальность, но человечность — это же не про форму ушей, не про клыки и когти. Я видел среди людей столько скотов и подонков, что демоны вызывают у меня больше доверия и уважения. Потому что они в основной массе честнее, а у нас вранье и ханжество — это норма, образ жизни! Разве ты сама не лицемеришь, улыбаясь Кайсе и ненавидя ее мать, не сделавшую тебе ничего плохого?

— Это не ненависть, милый, — призналась мать. — Просто духи напоминают мне о том, каким чудовищем была моя бабка и кем, соответственно, могла стать я сама. Мне в каждом из них видится отражение чего-то темного, дурного, кошмарного из собственной души. Будто оно милосердно спит всю мою жизнь, но не дает о себе забыть…

— Спасибо за откровенность, мама, — ответил Илья, — я действительно очень это ценю, но менять свое решение не собираюсь. Я избаловал тебя, позволяя игнорировать мою жену и близких друзей, но в свете последних событий это уже недопустимо.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что если ты не приедешь на праздник и не сядешь за один стол с моей семьей, я отныне буду только присылать тебе деньги. Ни звонков, ни поздравлений, ни встреч. На Кайсу это, конечно, не распространяется: она взрослая и может с тобой общаться, если захочет. Я не скажу ей про тебя ни одного худого слова, но и не буду выкручиваться, делать вид, что это нормально и по-людски, хотя насчет последнего — может и так… Благодарность никогда не была сильной чертой нашего племени.

— Как ты можешь? — тихо спросила Майя.

— Мама, ну тебе ли об этом спрашивать? Я в жизни не поверю, что ты столько лет считала, будто твой сын мухи не обидит! Во мне этого самого «темного и кошмарного» побольше, чем в некоторых духах. Но разве справедливо пользоваться защитой, которую обеспечивала тебе тьма, и не давать ей ничего взамен? Я понимаю, почему ты закрывала на это глаза, предпочитала играть в нормальную добропорядочную семью. Но больше не могу этого позволить, — заключил Илья. — Не в этот раз.

— Илюша… — ее голос сбился на прерывистый шепот.

— Илюши давно нет, мама. Есть Водяной Змей.

Он стоял над ней, знакомый до последней черточки и странно чужой — сын, отец, повелитель, убийца, больше не желающий жить двойной жизнью. Все призраки прошлого вошли в дом, много лет служивший Майе убежищем от жуткой правды, и не собирались его покидать. Их голоса болью отдавались в ее изношенном сердце, с которого будто с кровью содрали защитную оболочку.

Сглатывая ком в горле, Майя застыла на месте и не знала, куда девать бессильно опущенные руки. И в эту минуту за ее спиной послышался странный невозмутимый голос:

— Ты, как всегда, чересчур суров, Илкка!

За плечом матери Илья с изумлением увидел спокойно стоящую Накки, в длинном темном платье с белым воротником, — вот же скромница, чей лихой нрав выдавали только босые ноги и лихо распущенная шевелюра! И как она всегда умудрялась являться вовремя…

Майя вконец обомлела, водяница приблизилась к ней и мягко положила руку на плечо старухи. Та не воспротивилась — не то из-за усталости, не то от незримой магической власти.

— Дай мне наедине поговорить со свекровью, — тихо сказала она, поглядев на мужа. Илья кивнул и вышел на кухню, где знакомый кофейный запах быстро привел его в равновесие.

К праздничному дню дом Водяного Змея совсем преобразился. Берега Петербурга по-прежнему были разбиты, но радость и надежда понемногу возвращались на них, и верховный жрец Севера не намеревался отставать. Двор украсили не только флажками и лентами в цветах Ингрии, но и гирляндами из осенней листвы и сушеных ягод. Домовые убрались в жилищах, расписали оконные стекла под старинные витражи и осветили их изнутри магическим сиянием, а в кухнях готовились любимые национальные блюда.

Четверо обручающихся духов встречали во дворе гостей — лесовиков в золотистых одеждах под цвет осени, водяных, одетых в бледно-голубой и серый шелк. Кайсу и Ловису тоже нарядили — Сату и Тарья сшили им затейливые платья с бахромой, оборками и золотным узором, а прически украсили венками из листьев. Рану Шихана так искусно прикрыли черной повязкой, что она совсем его не портила, а даже подчеркивала мужественность и красоту. А Илмар красовался в старинном сюртучке, декорированном серебряными пряжками и заклепками.

Прибыла и почетная гостья — мать Велхо, наконец переступившая порог обители духов. Накки и Сату почтительно поклонились старой женщине и промолвили:

— Терве, ро́ува[2] Майя!

— Киитос, — отозвалась она и невольно улыбнулась. Хозяйки и хранительницы острова совсем не казались монстрами, от их рук исходило приятное тепло, а в глазах отражались лукавые осенние искорки. Только лешачиха, одетая в темно-зеленый наряд, с травинками в распущенных волосах, не стала кланяться сказала:

— Ну здравствуй, мать Волхва. Долго же твои хромые ноги сюда шли!

Тем не менее Майю усадили рядом с сыном и внуками, и вскоре она почувствовала себя как дома. Звуки и краски удивительного места умиротворяли душу — вероятно, это были чары, но мать колдуна уже ничего не боялась. Жених внучки также очень ей понравился, особенно когда Кайса вкратце поведала об их приключениях.

Снежана и Ян принимали поздравления, смущенные как молодожены, — беременность очень шла женщине, а Ян возмужал на глазах. Все три пары танцевали, украдкой целовались, обменивались нежными и озорными взглядами. Когда же торжественная часть близилась к концу, Водяной Змей взял слово:

— Прежде всего я хочу поблагодарить всех, кто пришел поздравить близких мне людей и духов в столь важный день. Но у меня есть еще одно объявление: мы с Накки решили на время отойти от дел и отправиться в Исландию — там у супруги живет родня среди духов ледников и вулканов, и она давно с ними не виделась. А я просто очень хочу повидать этот удивительный край.

— Это замечательно, папа! — сказал Ян, когда изумление улеглось. — Конечно, вы заслужили отдых — без колдовства, без обязательств перед Патрулем, без наших глупостей. Я даже не помню, когда ты в последний раз жил для себя…

— Да я и сам этого не помню, сынок! — признался Илья. — Но теперь, когда ты стал главой семьи, а Кайса нашла будущего мужа, — наверное, имею право. Так что готовьтесь побыть старшими на острове!

— Счастливо тебе отдохнуть, Велхо! — сказал Коди-Хенрикки с улыбкой. — У вас ведь и медового месяца толком не было, вот и наверстаете.

— Я помню, как ты мечтал об этих фьордах, Илья, — заметила Майя. — И после всех бедствий они тебя дождались!

Илья улыбнулся совсем по-молодому и привлек жену к себе. Он давно подозревал, что ее кровь родом из мест с белым небом и студеными темными водами, где горный воздух звенит от холода, а зимние дни кажутся каплей света в расщелинах глубокой пещеры. И теперь ему предстояло увидеть это своими глазами.

Ближе к ночи гости постарше вели неторопливую беседу, а молодежь плясала вокруг костров, плескалась в воде и устраивала волшебный фейерверк в черном небе. Илья и Накки сидели рядом в гамаке и безмолвно наблюдали за яркими всполохами, Коди-Хенрикки и Сату лежали на сухой траве — домовой грыз колосок, а жена устроилась на его плече. Старая Майя отправилась подремать в гостевую комнату.

И никто не видел, как темный женский силуэт отправился к опушке леса, там поклонился полуразрушенному домику и поспешил в самую глубь чащи. Там ветер отчаянно гудел, качая обнажившиеся ветви, подымал сухой песок и играл старыми птичьими перьями, брошенными гнездами, кусочками коры. Видимо, здесь и веселился сам Кекри, несущий покой и плодородие на будущий год, а за его спиной, укрытой козьей шкурой, возвышались врата иного мира.

Женщина приблизилась к ним, сбросила с плеч зеленое платье, и по обе стороны ее обнаженного тела растянулись огромные черные крылья. В зеленых глазах, устремленных к небу, вспыхнули золотые искорки, необычайно обострившийся нюх учуял все ароматы ночи. Воронья ипостась была встревожена этими переменами, но высший разум, как всегда, оставался насмешливо-спокоен. Конечно, она сразу поняла, что с ней происходило, и волкам, преданно сбегавшимся на ее клич, оставалось лишь это подтвердить.

Почему же она получила такой дар?

Может быть, не Хийтола пленила лесного хозяина, а он сам понемногу брал над ней власть? И уж конечно, поделился бы ею со своей подругой!

Впрочем, он оставил и немало других подарков — там, где пролилась его кровь, в земле дремали будущие ростки ягодных кустарников, высоких деревьев и полевых цветов. И первыми из них, конечно, должны были взойти фиалки.

Увидит ли он это вместе с ней?

Неважно. Здесь и сейчас он поджидал ее, а остальное будет потом…

Наконец лешачиха почувствовала желанный запах, насыщенный опасностью и желанием, крепкий словно кровь и болезненно-сладковатый, как прелая листва. Все ближе становилась черта соприкосновения миров, за которой горели золотые волчьи глаза, а на серебристо-белой шерсти виднелись зачарованные цветные бусинки.

Она протянула руку и тихо сказала:

— А без свидетелей, пожалуй, даже лучше! Верно, клыкастый?

[1] Финский праздник с языческими корнями, родственный Самайну, знаменующий конец сельскохозяйственного года и переход от осени к зиме

[2] Госпожа (фин.)