Июньский туман над широким руслом Камы казался невероятно тяжелым, густым, насквозь пропитанным застарелой сыростью, вездесущей угольной пылью и прогорклым мазутом. Набережные Челны погружались в новое утро мучительно неохотно, словно этот измученный город-гигант панически боялся грядущего просветления и того, что принесет с собой безжалостный дневной свет.
За высокими, давно не мытыми окнами заводоуправления производственного объединения «КАМАЗ» простиралась поистине бесконечная, циклопическая панорама промышленной зоны. Гигантские серо-бетонные корпуса цехов, раскинувшиеся на десятки километров, напоминали выброшенных на берег мертвых китов. Над ними возвышались застывшие в неестественных позах портальные краны, а внизу змеились ржавеющие нитки железнодорожных путей. Обесточенные сборочные линии молчали, превращая великую гордость советской индустрии в самый грандиозный на планете памятник разрухе девяностых.
В просторном, некогда роскошном кабинете генерального директора стоял удушливый, физически тяжелый запах корвалола, остывшего дешевого чая и вязкой, беспросветной суконной тоски.
Николай Васильевич Белоусов, пятидесятилетний крепкий мужчина с глубоко помятым, серым от хронического недосыпа лицом и редким венчиком седых волос вокруг блестящей залысины, судорожно глотал очередную белую таблетку. Руководитель автогиганта запивал горькое лекарство отстоявшейся водой из пожелтевшего граненого стакана. Пальцы старого производственника заметно дрожали, непроизвольно выбивая нервную дробь по полированной столешнице из темного шпона.
— Николай Васильевич, батюшка, ну вы хоть кусочек поешьте, нельзя же так себя истязать, — тихо, почти жалобно пролепетала пожилая секретарь Зинаида Петровна.
Женщина в выцветшей шерстяной кофте аккуратно, словно боясь спугнуть тишину, придвинула к локтю начальника блюдечко с надкусанным черствым пряником.
— Снова ведь с пяти утра на ногах, ни крошки во рту не было. А у вас давление. К тому же главный энергетик опять срочную телефонограмму прислал. Стервятники из «Татэнерго» официально угрожают ровно в двенадцать ноль-ноль полностью, до рубильника, отключить водозабор и обесточить третью узловую подстанцию. Пишут, что общая задолженность перевалила за сорок миллиардов рублей.
— Задо-о-олженность… — сипло, с надрывом выдохнул Белоусов, бессильно опустив тяжелую голову на сцепленные замком натруженные руки. — А откуда я им сейчас рожу эти проклятые миллиарды, Зинаида Петровна? Из собственного кармана выну и нарисую? Или почку продам?
Директор поднял на секретаршу воспаленные, красные от лопнувших сосудов глаза:
— На Главном сборочном конвейере прямо сейчас мертвым грузом стоят четырнадцать тысяч абсолютно готовых грузовиков! Они стоят на деревянных колодках! Без двигателей! Полноценные, вылизанные кабины, усиленные рамы, собранные мосты, коробки передач — всё есть! А силовых агрегатов нет! Пустота под капотом! Чем мне прикажете с этими энергетиками расплачиваться — запасными колесными дисками? Или рессорами им в окна кидать?
Великий завод тяжело, с хрипом умирал уже второй год подряд. Памятный, проклятый всеми заводчанами апрель девяносто третьего года, когда в считанные часы вспыхнул и выгорел дотла уникальный, не имеющий аналогов в Европе завод двигателей, подкосил КАМАЗ окончательно и, казалось, бесповоротно.
Пятнадцать гектаров сплошных дымящихся руин, искореженные температурой прецизионные станки, лужи застывшего алюминия, рухнувшие перекрытия и расплавленные мостовые краны. Попытки местных умельцев хоть как-то собирать дизельные моторы во временных, наспех сколоченных цехах из полусгоревших, отмытых от сажи запчастей напоминали отчаянные попытки оживить давно остывшего покойника при помощи молитвы, синей изоленты и мата. Двигатели стучали, истекали маслом и рассыпались на ходу.
Кассовый разрыв предприятия давно превысил астрономические триста миллиардов старых, стремительно обесценивающихся рублей. Кредиторы всех мастей — наглые коммерческие банки-однодневки, суровые поставщики листового металла с Урала, обозленные текстильщики из Иваново, поставлявшие обивку для кабин — выстраивались в бесконечную очередь с арбитражными исками. Все требовали одного: немедленно расчленить и признать автогигант банкротом, пустив активы с молотка.
А обычные рабочие, чьими руками создавалось индустриальное чудо, не видели настоящих, живых денег с самой зимы. Люди выживали чудом, перебиваясь внутренними заводскими талонами на слипшиеся макароны, дешевую перловую крупу и постное масло.
В этот самый момент беспросветного отчаяния где-то далеко внизу, за плотно закрытым окном раздался сытый, породистый рев мощных моторов, грубо разрывающий тяжелую утреннюю тишину омертвевших цехов.
К обшарпанному центральному крыльцу главного заводоуправления, с огромным трудом переваливаясь через глубокие ямы и пробираясь сквозь разбитый гусеничными тракторами асфальт, подкатила блестящая кавалькада дорогих импортных автомобилей. Впереди, словно океанская яхта среди рыбацких лодок, плыл огромный темно-синий «Линкольн». За ним след в след двигались два сочных, отполированных до зеркального блеска микроавтобуса «Форд» с наглухо тонированными стеклами, скрывающими пассажиров от нескромных взглядов.
— Ну вот, дождались. Приехали стервятники… — Белоусов кряхтя, словно глубокий старик, тяжело поднялся из-за стола, натягивая на сутулые плечи изрядно помятый серый пиджак. — Зинаида Петровна, прессу местную позвали, как я просил?
— Звала, Николай Васильевич, всё исполнила. Из самой Казани двое с камерой приехали, и еще один корреспондент ночным поездом из Москвы добрался, из «Известий». Сидят сейчас внизу, в холле, мерзнут на сквозняке. Чайку им налила пустого.
— Зовите всю эту братию в конгресс-холл на второй этаж. Пускай фиксируют для истории. Пора официально продаваться заокеанским благодетелям. Другого выхода у нас всё равно нет.
Тем временем вице-президент могущественного американского автоконцерна «General Motors», мистер Ричард Смит, брезгливо, с грацией балетного танцора перешагнул глубокую лужу, маслянисто поблескивающую у самого подножия парадной бетонной лестницы.
На высокопоставленном иностранце был надет идеальный, сидящий точно по фигуре светло-серый костюм из тончайшей легкой альпаки. Белоснежная сорочка слепила глаза, массивные золотые запонки ловили скупые лучи солнца, а безупречно чистые, отполированные вручную туфли из кожи аллигатора казались абсолютной, сюрреалистичной дикостью среди челнинского потрескавшегося бетона и промышленной грязи.
Смит неторопливым, аристократичным жестом поправил стильные роговые очки, достал из нагрудного кармана шелковый белоснежный платок и слегка прижал к носу. Этот нехитрый фильтр должен был защитить чувствительное обоняние американца от стойкого, въевшегося в сами стены аромата горелого мазута, дешевого табака и пролетарской безысходности.
За широкой спиной вице-президента плотной, уверенной стеной двигалась внушительная свита сопровождения. Три зубастых корпоративных юриста с пухлыми кожаными кейсами, набитыми кабальными контрактами. Двое въедливых экспертов по финансовому аудиту. Личный суетливый переводчик с бегающими глазками и, замыкая процессию, двое дюжих, лишенных шеи охранников в строгих черных костюмах, под которыми явно угадывалась сбруя с оружием.
— О, Господи Иисусе, Ричард, ты только посмотри на этот кошмар, — негромко, на чистом английском произнес один из аудиторов по имени Боб, семенящий рядом со Смитом.
Финансист с нескрываемым ужасом поглядывал на гигантскую, проржавевшую насквозь металлическую надпись «Слава труду!», криво висящую на облупившемся фасаде административного здания.
— Этот коммунистический промышленный динозавр выглядит так, будто по нему вчера отбомбился весь наш стратегический полк Б-52. Здесь же живого места нет! Неужели совет директоров в Детройте действительно собирается выкладывать за зловонную свалку металлолома целых пятнадцать миллионов полновесных долларов? Это же безумие!
Смит снисходительно, уголком губ ухмыльнулся, даже не повернув головы в сторону подчиненного:
— Учись мыслить глобальными категориями, Боб. Ты смотришь на грязь, а я смотрю на геополитику. Пятнадцать миллионов баксов — это смешная цена двух хороших частных особняков где-нибудь на побережье во Флориде. Гроши для корпорации. Булавочный укол в бюджете.
Ричард плавно поднимался по щербатым ступеням, продолжая чеканить слова:
— Но за эти жалкие копейки мы получаем самую крупную готовую производственную площадку на всем Ближнем Востоке и в Восточной Европе. Местные аборигены сами, добровольно, с песнями и танцами отдадут пятьдесят один процент голосующих акций. Мы полностью, под корень ликвидируем их хваленое местное конструкторское бюро. Эти русские инженеры-мечтатели со своими дикими, неконтролируемыми идеями и амбициями нам здесь даром не нужны. Конкуренты Детройту не требуются.
Вице-президент остановился перед массивными входными дверями, ожидая, пока охрана откроет створки:
— Мы просто выбросим на помойку все старые чертежи дизелей. Зарубим на корню любые жалкие попытки восстановить этот их сгоревший моторный завод. Территорию зачистим бульдозерами. А в уцелевших цехах поставим примитивную крупноузловую отверточную сборку наших старых, снятых с производства грузовиков серии «Chevrolet». Пусть аборигены крутят гайки.
— Звучит как отличный бизнес-план, босс. А как же их тридцать тысяч рабочих? Что делать с этой армией? Профсоюзы не поднимут вой? — деловито, делая пометку в блокноте, спросил старший юрист Джон.
— Нет здесь никаких профсоюзов, Джон. Здесь только голод и отчаяние, — абсолютно спокойно, словно речь шла об утилизации старых покрышек, ответил Смит. — Двадцать тысяч человек в первый же месяц сократим и выбросим на улицу. Оптимизация штата, ничего личного. А оставшейся десятке тысяч рабов официально снизим заработную плату до потолка в пятьдесят долларов в месяц. И поверь мне, для нищей, разваливающейся страны такая сумма будет казаться поистине царским подарком. Будут каждый день молиться на полосатый флаг GM и целовать нам ботинки.
Представительная делегация неспешно, чеканя шаг дорогими туфлями, поднялась на просторный второй этаж, где уже ожидал осунувшийся Белоусов в окружении небольшой группы испуганных, помятых заводских главных специалистов и инженеров.
— Добро пожаловать на производственное объединение КАМАЗ, глубокоуважаемый мистер Смит, — с трудом выдавливая из себя каждое слово, процедил Белоусов, протягивая сухую, мозолистую ладонь. Юркий переводчик мгновенно, скороговоркой перевел фразу на английский, придав ей максимум подобострастия.
Смит ответил предельно коротким, холодным и покровительственным рукопожатием. Суховато улыбнулся фирменной, ослепительно-белой отбеленной у дантиста улыбкой акулы, обнажив ровный ряд идеальных зубов:
— Добрый день, мистер Белоусов. Мои аналитики еще на прошлой неделе провели детальный предварительный осмотр ваших производственных мощностей. Скажу прямо, без купюр: общее состояние… крайне печальное. Удручающее зрелище. Инфраструктура разрушена, логистика мертва. Но мы в далеком Детройте искренне верим в христианское милосердие и невидимую исцеляющую руку рыночной экономики. Мы пришли вас спасать. Пойдемте скорее в зал заседаний, время — это большие деньги, а я не люблю их терять.
Огромный конгресс-холл заводоуправления, помнящий еще пышные партийные съезды и речи министров тяжелой промышленности СССР, встретил участников закрытого заседания промозглой прохладой и жалобным скрипом старых, рассохшихся паркетных досок под ногами.
За нереально длинным, Т-образным столом из полированного темного шпона разместились обе договаривающиеся стороны. Контраст был разительным, режущим глаз.
С одной стороны жалась друг к другу хмурая, одетая в дешевые, плохо сидящие костюмы советского пошива, растерянная команда руководства КАМАЗа. Люди нервно теребили галстуки и прятали глаза. С другой монолитной стеной восседала глянцевая, ухоженная, излучающая ауру сытости и абсолютной уверенности в неминуемом триумфе американская делегация. В дальнем углу огромного зала, стараясь не привлекать к себе внимания, тихо и мерно стрекотала громоздкая телекамера вспотевшего журналиста из Казани.
Мистер Смит вальяжно расстегнул пуговицу дорогого пиджака, неторопливо щелкнул замками бронированного кейса и достал оттуда внушительную, перетянутую шелковой лентой стопку документов. Контракты были отпечатаны на невероятно плотной, хрустящей белоснежной бумаге с тиснением. Американец торжественным, театральным жестом положил стопку на стол, прямо перед носом Белоусова.
— Итак, достопочтенные джентльмены, — бархатным, хорошо поставленным баритоном вещал Смит через старательного переводчика, свободно и по-хозяйски развалясь в мягком кресле. — Генеральный контракт полностью согласован в штаб-квартире и готов к немедленному подписанию. Наш беспрецедентный инвестиционный пакет составляет ровно пятнадцать миллионов долларов США. Живыми наличными траншами на расчетный счет тонущего предприятия. Взамен щедрый консорциум General Motors получает сущую мелочь — контрольный пакет, состоящий из пятидесяти одного процента голосующих акций акционерного общества ПО «КАМАЗ». Сделка честная и прозрачная.
Белоусов с такой силой сжал челюсти, что желваки на скулах вздулись буграми. Толстые стекла очков генерального директора стремительно запотевали от нервного дыхания.
— Мистер Смит, мы внимательно изучили проект, — предельно тихо, сдерживая рвущуюся наружу ярость, произнес русский директор, придвигая к себе бумаги. — Но в Приложении номер три, написанном мелким шрифтом, прямо сказано, что всё историческое Конструкторское бюро немедленно передается под полную юрисдикцию детройтского филиала. А государственная программа самостоятельного производства отечественных грузовиков модели «КАМАЗ-5320» полностью и безоговорочно сворачивается и запрещается!
Белоусов сорвался на хриплый крик, стукнув кулаком по столу:
— Вы же оставляете за огромным автозаводом полного цикла только жалкую роль примитивного сборочного цеха для ваших машинокомплектов! Вы превращаете нас в пристройку!
— Совершенно верно трактуете документ, мистер Белоусов. У вас отлично работают юристы, — приторно-сладко, ни на секунду не смутившись, улыбнулся Смит, поправляя золотую запонку. — Ответьте на один простой вопрос: зачем вообще тратить колоссальные деньги на разработку собственных, никому не нужных моторов? Советская инженерная технология безнадежно, навсегда отстала от просвещенного Запада. Мы избавим вас от головной боли. По доброте душевной привезем надежные дизели «Detroit Diesel» первой генерации. Да, они сняты с конвейера десять лет назад, но для ваших дорог это верх совершенства. Вы будете просто стоять у конвейера, прикручивать колеса и ставить на рамы готовые кабины. Это называется грамотная глобальная оптимизация! Это единственное спасение от неминуемого банкротства и тюрьмы за невыплату долгов!
— Какое к черту спасение⁈ — внезапно, словно проснувшись от летаргического сна, подал громкий голос главный конструктор завода, седой как лунь мужчина по имени Петр Ильич. Сухие старческие руки с въевшимся в поры графитом от карандашей бешено дрожали.
Старик вскочил со стула, едва не опрокинув стакан с водой:
— Вы же целенаправленно уничтожаете великую русскую инженерную школу! Мы почти сорок лет потом и кровью создавали эти дизели, адаптировали их под лютые морозы и бездорожье! Мы душу в них вложили! Дайте просимые триста миллиардов рублей кредита на восстановление сгоревшего завода двигателей — и клянусь, мы через два года сделаем мотор на порядок лучше, мощнее и экономичнее детройтского старья!
Ричард Смит откинулся на спинку кресла и громко, искренне, от всей души расхохотался, многозначительно переглянувшись с потешающимися юристами:
— Триста миллиардов рублей⁈ О, святая простота! Джентльмены, окститесь! Так называемая национальная валюта — это просто резанная цветная бумага! Мусор! Завтра утром она будет стоить на мировых биржах меньше, чем вонючий сигаретный пепел в хрустальной пепельнице! В стране нет реальных денег. У слабого правительства нет денег даже на зарплаты учителям. Единственные люди в этой комнате, у кого есть реальные, обеспеченные золотом зеленые банкноты — это мы. И мы диктуем правила.
Высокомерный американец подался вперед и жестко, требовательно похлопал открытой ладонью по толстой стопке распечатанных контрактов:
— Хватит лирики и патриотизма. Подписывайте бумаги немедленно, мистер Белоусов. Или завтра на рассвете злобные кредиторы с Урала продадут вонючий завод с молотка за долги по цене ржавого металлолома. А вас лично, вместе с крикливым главным конструктором, просто выбросят на улицу побираться. Выбирайте.
И пока в душном конгресс-холле на втором этаже шло неприкрытое, циничное выкручивание рук руководству завода, на улице, прямо у подножия массивного административного корпуса, стремительно разворачивались события совсем иного, куда более дикого и первобытного толка.
Сайфиев, широко известный в криминальных кругах Челнов под емкой кличкой Булат — старший и самый безжалостный бригадир так называемой «двадцать девятой группировки», стоял у парадной лестницы. Именно его бойцы жестко контролировали самую лакомую кормушку — нелегальную отгрузку дефицитных запчастей со Второго грузового КПП.
На авторитете был надет неизменный атрибут власти — длинный черный кожаный плащ до пят, широкие спортивные штаны с тремя полосками «Adidas» и невероятно массивная, толщиной с палец, золотая цепь, призывно поблескивающая на бычьей шее. По бокам от вожака нетерпеливо переминались с ноги на ногу трое преданных боевиков с характерными квадратными челюстями, сломанными ушами и пустыми, стеклянными глазами хищников.
— Слышь, Рашид, тему сечешь? — медленно, цедя слова через оттопыренную нижнюю губу, произнес Булат, небрежно сплевывая шелуху от семечек прямо на свежевымытый асфальт. — Директор наш очкастый там наверху сейчас с американскими лохами договаривается. Правильные люди из конторы шепнули, что буржуи баксы прямо в Набережные Челны налом везут. Сделку закрывать. Пятнадцать миллионов зелени, прикинь масштаб.
— И чё с того, Булат? Нам-то с этого чужого праздника жизни чё конкретно капнет? — криво ухмыльнулся второй бандит, поигрывая ключами от новенькой вишневой «девятки». — Американцы же под крышей ФСК ходят, туда лезть — себе дороже выйдет, порешат.
— А то нам капнет, тормоз, — маленькие поросячьи глаза бригадира нехорошо, злобно сузились, превратившись в щелочки. — Мы с этих пятнадцати миллионов свои законные двадцать процентов наличманом заберем. Налог на спокойствие и за общее покровительство территории. Американцы уедут, а завод здесь останется. Если Белоусов вдруг заартачится или, не дай бог, захочет по глупости эти деньги обычным работягам на долги по зарплате раздать — мы его просто вечерком у подъезда дома с арматурой встретим. Или дочку из школы заберем покататься. Быстро объясним старому дураку, что наша челнинская земля — это вам не сытый Детройт. Тут свои, пацанские законы работают. Кто сильнее, тот и прав.
В этот самый момент со стороны центральной заводской проходной послышался странный, низкий, быстро возрастающий и леденящий душу гул. Словно приближалось мощное землетрясение.
К заводоуправлению, сметая на пути хлипкие турникеты, неумолимо подходила многотысячная, монолитная толпа доведенных до отчаяния рабочих. Простые заводчане — мужчины в синих, насквозь промасленных засаленных ватниках, потертых рабоче-крестьянских кепках и грубых брезентовых робах — шли плотной, тяжелой, абсолютно молчаливой стеной. От тяжелого молчания тысяч людей становилось по-настоящему страшно.
В первых рядах угрюмые мужики несли над головами огромный, наспех сколоченный самодельный транспарант из куска выцветшего красного кумача. Корявыми белыми буквами на нем было выведено: «Отдайте заработанное! Чем кормить голодных детей⁈».
Женщины-маляры из прессового цеха, с лицами, почерневшими от ядовитых паров краски, изможденные фрезеровщицы и крановщицы шли следом, время от времени выкрикивая страшные, искренние проклятия в адрес зажравшегося руководства. Мужчины просто молча, до побеления костяшек сжимали тяжелые пудовые кулаки и тяжелые гаечные ключи.
— О, смотри-ка, местная голодрань с заводов приперлась права качать, — брезгливо оскалился Булат, привычным жестом оглаживая под полой кожаного плаща холодную, ребристую рукоять спрятанного армейского пистолета ТТ. Оружие придавало уверенности. — Совсем берега попутали, смертники. Сейчас добрые американцы им с балкона по сто долларов мелкими купюрами в толпу бросят, как собакам кости — они тут же и успокоятся, передерутся между собой за бумажки и по домам расползутся водку жрать.
Могучая людская толпа неумолимо надвигалась и в конце концов плотно уперлась в жиденькую цепочку местной заводской военизированной охраны. Охранники, такие же голодные и злые мужики, месяцами не видевшие зарплаты, даже не думали применять дубинки. Они беспомощно, опустив глаза, попятились к стеклянным дверям административного корпуса, сливаясь с митингующими.
Люди внизу яростно требовали выхода Белоусова. Атмосфера на площади была накалена до абсолютного, звенящего предела — в воздухе пахло бензином и кровью. Достаточно было одной, даже самой крошечной искры, одного неосторожного грубого слова или резкого жеста, чтобы обезумевшая пятитысячная масса просто разнесла фешенебельное заводоуправление вместе с дорогими иномарками на щепки и кирпичи.
В конгресс-холле на втором этаже массивные стекла высоких окон уже начали мелко, противно вибрировать в рамах от нарастающего гула тысяч человеческих голосов. Звук проникал даже сквозь двойные рамы.
Белоусов на негнущихся ногах медленно подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и глянул вниз, на бушующее море поднятых, сжатых от ненависти кулаков. Старое, изношенное сердце больно, с перебоями сжалось в груди, отдавая тянущей болью в левую лопатку. Генеральный директор судорожно потянулся дрожащей рукой к внутреннему карману пиджака за очередным спасительным валидолом.
— Вы слышите их, мистер Смит? Вы видите этих людей? — предельно тихо, сорванным голосом произнес Белоусов, медленно повернувшись к надменному американцу. — Простые рабочие требуют законную зарплату. Им не на что купить хлеб. Ответьте честно, глядя в глаза: если я сейчас подпишу кабальный контракт, куда конкретно пойдут эти выделенные пятнадцать миллионов? Вы выплатите людям долги?
— Успокойтесь, Николай, это просто неорганизованная толпа маргиналов, — Ричард Смит даже не шелохнулся в кресле, продолжая холодно и размеренно чеканить слова через переводчика. В глазах плескалось абсолютное равнодушие. — Деньги корпорации пойдут строго на погашение будущих операционных издержек, замену топ-менеджмента и конвертацию выпущенных акций, мистер Белоусов. Это бизнес, а не благотворительный фонд. Крикливые рабочие подождут лучших времен. В крайнем случае, выдайте еще немного макарон из запасов. Итак, время истекло. Подписываете договор или нет?
Белоусов, словно находясь под глубоким гипнозом, шаткой походкой подошел к столу и медленно, обреченно поднял позолоченную перьевую ручку. Пальцы старого производственника дрожали так сильно, что тонкий металлический стержень выписал на чистом гербовом бланке кривую, пьяную закорючку, царапнув бумагу.
А в это самое время, ровно в пятистах километрах к юго-западу от закипающих Набережных Челнов, высоко в ослепительно синем небе разворачивался финал совершенно другой партии.
В роскошном, защищенном кевларовой броней спецсалоне штабного авиалайнера ТУ-154, принадлежащего корпорации «ТехМаш», летевшего на крейсерской высоте девяти тысяч метров над великой рекой Волгой, царила атмосфера абсолютного, ледяного цифрового спокойствия и хирургического расчета. Никаких криков, никаких эмоций — только холодная мощь интеллекта.
За большим, идеальной овальной формы столом для совещаний, вырезанным из массива ценного тикового дерева, сидел Аркадий Валерьевич Сидоров. Гениальный председатель правления могущественного банка «ТехМаш-Финанс» привычным, педантичным жестом поправил съехавшие на переносицу очки в тонкой оправе. Банкир не спеша отпил глоток давно остывшего, но всё еще крепкого эспрессо из фарфоровой чашечки и плавно повернул тяжелый монохромный зеленый экран эксклюзивного переносного компьютера «ТехМаша-Ноутбук-1» прямо к Виктору Крылову.
— Виктор Сергеевич, спешу доложить. Масштабная операция под кодовым названием «Финансовый невод» успешно и полностью завершена ровно сорок минут назад, — сухо, деловито, без единой лишней эмоции в скрипучем голосе проинформировал Сидоров, постукивая карандашом по столу.
Глава Империи Крылов, вольготно сидевший в глубоком, обтянутом нежной телячьей кожей кресле у иллюминатора, неторопливо достал из кармана идеально сидящего темно-синего клубного пиджака любимый золотой «Дюпон». В тишине герметичного салона раздался сочный, кристально чистый и звонкий металлический щелчок. Мгновенно вспыхнул ровный огонек дорогого газа. Виктор изящно поднес пляшущее пламя к кончику крепкого «Кэмела», с наслаждением затянулся терпким, густым дымом и медленно выдохнул длинную сизую струю прямо в приятную полутьму кондиционируемого салона.
— Внимательно вас слушаю, докладывайте детали, Аркадий Валерьевич, — спокойно откликнулся президент корпорации, стряхивая пепел. — Каков точный математический результат агрессивной скупки на открытом рынке?
— Работа проведена филигранно. Через подконтрольные региональные филиалы и фирмы-посредники в Казани, Самаре, Уфе и Ижевске нами была стремительно скуплена огромная масса долгов, — Сидоров гордо постучал сухим, костлявым пальцем по нужной клавише, выводя на экран итоговую таблицу. — В наших руках сейчас сосредоточено ровно семьдесят три и четыре десятых процента всей просроченной коммерческой вексельной задолженности производственного объединения «КАМАЗ».
Финансист позволил себе скупую, хищную улыбку:
— Жадные, но глупые коммерческие банки, до смерти перепуганные газетными слухами о скором и неминуемом банкротстве автогиганта, с превеликой радостью и облегчением сбросили нам эти мусорные, как они думали, векселя. Общий номинал долга составляет колоссальные триста миллиардов рублей! И знаете, за сколько мы их забрали? Выкупили с фантастическим дисконтом в семьдесят процентов от номинала. Потратили на элегантную операцию смешные восемьдесят миллиардов старых, ничем не обеспеченных инфляционных рублей. Что в пересчете на твердый корпоративный баланс составляет около двадцати миллионов физических, золотых «крыловок». Мы купили их за копейки.
Елена Станиславовна Романова, сидевшая напротив за столиком и с аристократической грацией тонким серебряным пинцетом укладывавшая полупрозрачный ломтик деликатесной щучьей икры на хрустящий поджаренный тост, элегантно приподняла соболиную бровь:
— Великолепная работа, коллеги. Но как быть с долгами государства? А государственная задолженность завода, Аркадий Валерьевич? Вы про неё не забыли?
— Оставшиеся двадцать шесть и шесть десятых процента долга — это исторические гигантские долги КАМАЗа перед энергетиками из «Татэнерго» и местным республиканским бюджетом за налоги, — тут же парировала Романова, не дожидаясь ответа банкира.
Вице-президент по правовым вопросам извлекла из неизменной крокодиловой папки плотный гербовый документ с огромной, внушающей трепет синей правительственной печатью и множеством подписей:
— Особым закрытым распоряжением Чрезвычайного антикризисного комитета за порядковым номером пятьдесят один, все без исключения государственные финансовые требования к заводу официально переуступлены корпорации. В обмен на это мы дали железобетонные гарантии бесперебойных зимних поставок качественного угля с разрезов Кузбасса для нужд республики. Сделка века закрыта.
Елена победно сверкнула глазами и перевела тяжелый, полный триумфа взгляд на Крылова:
— Резюмирую для протокола, Виктор Сергеевич. Юридически, фактически и финансово всё производственное объединение «КАМАЗ» со всеми станками, цехами и землей прямо с этой секунды принадлежит нашей корпорации «ТехМаш» на сто процентов. Безраздельно и полновластно. Руководство завода больше не имеет законного права совершить ни одной сделки, взять ни одного кредита, уволить ни одного рабочего и продать ни одной акции без нашей личной письменной визы с печатью. Шах и мат.
— Слушайте, красота-то какая! А этот надутый индюк, мистер Смит из Детройта, об нашем маленьком сюрпризе хоть догадывается? — искренне, по-мальчишески озорно ухмылся Николай Петрович Шевцов.
Зам по снабжению прямо сейчас вовсю колдовал в затемненном углу просторного салона. Монументальный мужчина стоял на коленях над тремя огромными, пузатыми инкассаторскими баулами из плотного брезента. Снабженец бережно, с любовью настоящего коллекционера проверял аккуратные, туго перетянутые банковскими лентами пачки новеньких, хрустящих купюр. Это были те самые вожделенные «крыловки» с переливающимися золотыми голограммами. От открытых сумок на весь салон потрясающе вкусно и дурманяще пахло свежей типографской краской, влажной бумагой и сухим банковским золотом — запахом реальной, несокрушимой власти.
— Мистер Смит, Коля, прямо сейчас с важным видом пьет дешевое теплое шампанское в Челнах, искренне думая, что он великий цивилизованный завоеватель дикой и немытой России, — гулко, словно из пустой бочки, пробасил из глубокой тени салона Владимир Губанов.
Начбез «ТехМаша» неподвижно, как гранитная статуя, стоял у стойки новейшего портативного спутникового терминала связи «Спектр-Сат-1». На ярком жидкокристаллическом экране прибора в режиме реального, без малейших задержек времени, сплошным зеленым потоком отображалась подробная текстовая трансляция всего происходящего в конгресс-холле КАМАЗа.
— Наш специально обученный оператор с замаскированным в пуговицу портативным микрофоном и радиопередатчиком сидит прямо там, в зале заседаний. Успешно работает под видом скромного местного журналиста из казанской газеты. Пишет каждое слово, — Губанов усмехнулся. — Клиент созрел. Смит только что с помпой выложил на стол грабительский контракт на пятнадцать миллионов и давит на директора.
Виктор Сергеевич Крылов внимательно выслушал доклады всех руководителей направлений. Медленно, со вкусом затянулся в последний раз и бросил спокойный взгляд на сверкающий хрустальный циферблат командирских «Ролексов». Золотые стрелки на черном фоне показывали ровно тринадцать часов и сорок минут по местному времени. Час икс пробил.
— Просто замечательно. Декорации расставлены, актеры на сцене, — тихо, но так, что услышал каждый в салоне, произнес Крылов.
Привычным, красивым движением щелкнул гравированной крышкой верного «Дюпона». Яркое пламя моментально погасло, оставив после себя лишь легкий запах сгоревшего кремня.
— Этот самонадеянный мистер Смит всерьез думает, что покупает индустриальный завод размером с город за жалкие пятнадцать миллионов ничем не обеспеченных, резанных бумажных долларов. Какая восхитительная наивность. Завтра рано утром этот господин с удивлением узнает, что за свои деньги он купил лишь билет эконом-класса на депортационный рейс до самого Вашингтона, да и то в один конец.
Виктор плавно развернулся в кресле к стоящему у терминала безопаснику:
— Володя, пора заканчивать этот балаган. Дать команду командиру экипажа. Немедленно снижаемся и идем на посадку в аэропорт Бегишево. Полоса готова? Майор Петрович уже развернул силовое оцепление на местах?
— Три полнокровных, отлично вооруженных батальона военизированной охраны корпорации в полном тактическом снаряжении прямо сейчас скрытно стоят на ближних лесных подступах к периметру завода, Виктор Сергеевич, — чеканно, по-военному четко отрапортовал Губанов, вытягиваясь по стойке смирно. — Тяжелая бронетехника Сибирского военного округа по моему сигналу уже надежно блокировала все запасные железнодорожные тупики и автомобильные развязки. Мышь не проскочит. Ни одна тольяттинская бандитская машина, ни один американский лимузин без личного прямого приказа из Набережных Челнов сегодня больше не выедет. Кольцо захлопнулось.
— Вот и отлично. Работаем чисто и красиво, — Крылов сделал последнюю, самую глубокую затяжку, наслаждаясь вкусом табака, и аккуратно потушил сигарету в массивной пепельнице, раздавив окурок. — Николай Петрович, прекращай медитировать на деньги и закрывай свои волшебные баулы. На земле нас очень ждут тридцать тысяч голодных, злых и обманутых рабочих. И эти люди невероятно сильно хотят прямо сегодня подержать в мозолистых руках настоящие, твердые сибирские деньги. И мы им их дадим. Пристегнуть ремни, господа. Мы идем на посадку.