Август девяносто третьего года дышал на Сибирь тяжелым, вязким, удушающим маревом. Над заснеженными где-то вдали верхушками алтайских гор стояло белесое, выцветшее от зноя небо, а в самом Новосибирске от раскаленного до состояния черного зеркала асфальта веяло сухим пыльным чадом.

Но истинный, плавящий нервы градус кипения поднимался сейчас не от летнего солнца. Из Москвы, пробиваясь сквозь треск радиоприемников, газетные передовицы и тревожные выпуски новостей программы «Время», неслись вести одна мрачнее другой.

Противостояние между Президентом Ельциным и Верховным Советом во главе с Хасбулатовым и Руцким достигло своей терминальной фазы. Двоевластие в столице разорвало все государственные механизмы в клочья. Министерства парализовало, приказы одних немедленно отменялись распоряжениями других. В воздухе висело липкое, пахнущее порохом предгрозовое предчувствие близкого и кровавого силового столкновения. Власть в Москве, понимая неизбежность развязки, судорожно искала ресурсы, деньги и поддержку в богатых регионах. Обе стороны были готовы пойти на любые обещания, любые сделки и любые угрозы, лишь бы выжить и победить.

В четверг, во второй половине дня, в моем просторном директорском кабинете был объявлен режим повышенной дипломатической готовности.

Я невозмутимо сидел за массивным столом в тёмно-синем двубортном пиджаке из легчайшей итальянской шерсти. Неторопливо потягивал крепкий эспрессо и рассматривал оперативные сводки. Напротив меня, за столом совещаний, грациозно восседала вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова. В своем строгом, но безупречно элегантном кремовом костюме она смотрелась ослепительно, однако в ее глубоких серо-зеленых глазах застыла холодная, опасная, почти хищная аналитическая собранность.

— Виктор, у нас в аэропорту Толмачево настоящий аншлаг, — произнесла Елена, перелистывая материалы правительственных радиоперехватов. — С интервалом в сорок минут на ведомственную полосу приземлились два правительственных спецборта из Москвы. И оба — литерные.

— Вот как? — я чуть прищурился, выдыхая сизую струю дыма сигареты «Кэмел» к потолку. — Столичные птицы решили нанести нашей скромной губернии коллективный визит?

— Не просто коллективный, а жестко конкурентный, — с лёгкой, опасной улыбкой уточнила Елена. — На первом борту прилетел специальный представитель Президента РСФСР и Госкомимущества Курбатов Геннадий Вадимович. На втором — тяжеловес, видный депутат Президиума Верховного Совета генерал-майор Тарасов. И по моим данным, оба приехали на завод «ТехМаш» абсолютно за одним и тем же.

— За живой валютой, металлом, нашей логистикой и независимой защищенной радиосетью «ТехМаш-Телеком», — завершил я её мысль, неторопливо крутя в пальцах золотую зажигалку.

— Именно, — кивнула вице-президент. — В столице со дня на день ждут большого взрыва. Обоим лагерям сейчас, как воздух, нужны десятки миллионов долларов на теневое финансирование митингов, вербовку сторонников, закупку агитации и организацию закрытой спецсвязи. И они свято уверены, что наш разбогатевший сибирский холдинг — это идеальная, покорная дойная корова, которую можно легко прижать к стене столичными мандатами.

Дверь приоткрылась, и в кабинет тихим, мягким шагом вошел начальник ВОХР майор Петрович. Старый служака сурово поглаживал усы, скрывая усмешку:

— Виктор Сергеевич, столичные эскорты прибыли на центральную проходную. У президентских — три черных «УАЗа» с московским ОМОНом, у парламентских — два крытых «Урала» с ведомственной охраной Белого дома. Встали друг напротив друга, взаимно через прицелы смотрят, матом кроют. Оцепление двойное выстроили. Того и гляди, перестрелку у ворот устроят. Требуют немедленного пропуска к вам!

Я тихо, весело расхохотался. Искренне, выдыхая прозрачный табачный дым.

— Пусть смотрят, Петрович. Могут даже языки друг другу показать, — отчеканил я, поднимаясь и расправляя лацканы пиджака. — На проходную и территорию завода пропустить только самих руководителей делегаций и их юридических советников. А всю их вооруженную челядь с автоматами пусть твои ребята вместе с парнями Губы аккуратно блокируют и разместят в дальней заводской столовой. Покормите гостей горячими сибирскими пельменями — пусть морозят свой пыл за едой.

— Понял. А сами тяжелые переговоры где вести будем, Виктор? В кабинете тесновато будет для таких амбиций, — спросила Елена, поднимаясь со стула и собирая папки.

— В нашей новой загородной резиденции на Обском море, — озорно улыбнулся я. — В нейтральной, так сказать, расслабляющей природной обстановке. Пора устроить этим столичным визитерам такой политический карточный пасьянс, после которого они сами, добровольно, выпишут нам индульгенцию на вечные времена.

Загородная резиденция холдинга «ТехМаш», расположенная на высоком, лесистом берегу Обского водохранилища, тонула в прохладной тени вековых реликтовых сосен. Свежий бриз с большой воды немного сбивал душную летнюю жару, а сквозь панорамные окна просторного дубового зала совещаний открывался потрясающий, умиротворяющий вид на синеющую гладь сибирского моря.

Но внутри зала, ровно в семь часов вечера, царила тяжелая, искрящаяся напряжением атмосфера. Она подходила больше для подписания акта о капитуляции перед мировой войной.

За длинным столом из полированного ореха, по разные его стороны, словно боксеры перед гонгом, восседали две столичные делегации.

Слева расположился президентский эмиссар Геннадий Курбатов — холеный, лощеный сорокалетний чиновник новой волны. Дорогой импортный костюм, маслянистое лицо и надменный, пренебрежительный взгляд человека, свято уверенного, что за его спиной стоит вся полнота кремлевской власти.

Справа сидел парламентский генерал Тарасов — суровый, коренастый мужчина в форменной рубашке с генеральскими звездами. Лицо цвета сырого гранита, тяжелые пудовые кулаки, открыто покоящиеся на дубовой столешнице, и голос, привыкший командовать плацем.

Оба визитера смотрели друг на друга через стол с такой искренней, неприкрытой, налитой кровью ненавистью, что казалось, воздух между ними можно резать ножом.

Я вальяжно восседал во главе стола в своем безупречном костюме, неторопливо потягивая десятилетний коньяк из пузатого бокала. По правую руку от меня грациозно, с папками наготове, расположилась Елена Романова. А за моей спиной молчаливым, пугающим монолитом застыл начальник службы безопасности Володя Губанов.

— Гражданин Крылов! — первым, не выдержав тишины, заговорил президентский эмиссар Курбатов. Он нервно потряс в воздухе пухлой папкой с золотым двуглавым орлом. — Времени на сентименты и сибирские застолья нет! В Москве прямо сейчас решается судьба молодой российской демократии! Кремль требует от вашего холдинга немедленного выделения пяти миллионов долларов наличной валютой из фондов завода и передачи ста станций вашей радиосвязи в полное распоряжение Президентской охраны!

— Не слушай этого продажного кремлевского прихвостня, Крылов! — загремел генерал Тарасов, гулко, со звоном ударив кулаком по столу. — По закону власть в стране принадлежит народу и Верховному Совету! На основании решений Парламента твои заводы с сегодняшнего дня подчиняются Фонду Национального Имущества! Нам нужны три миллиона долларов на спецнужды и полный контроль над твоим банком «ТехМаш-Финанс»!

Курбатов вскочил с места, брызгая слюной и краснея:

— Ты кому здесь угрожаешь, генералишка⁈ Да вы в своем Белом доме доживаете последние недели! Вас уже от правительственной связи отключили! Завтра Президент издаст указ о разгоне вашего хулиганского парламента! Вас всех арестуют!

— Заткнись, чинуша комсомольская! — взревел Тарасов, хищно подавшись вперед всем своим грузным телом, словно готовый перепрыгнуть через стол. — Наш полк спецназа вас всех из Кремля в кандалах выведет! Судить будем по законам военного времени!

Я абсолютно спокойно наблюдал за этой истеричной перепалкой двух ветвей власти. Неторопливо, с легким щелчком зажег сигарету «Кэмел». Сизая, сухая струйка ароматного дыма плавно поднялась к резным деревянным балкам потолка.

— Закончили агитацию, господа спасители отечества? Пар выпустили? — ровным, глубоким, бархатным баритоном, в котором скользила арктическая стужа, произнес я.

Мой голос, лишенный всяких эмоций, без всякого повышения тона мгновенно заморозил распалившихся ораторов. Это был тон хозяина, которому надоел лай собак во дворе. Курбатов и Тарасов осеклись и опешенно уставились на меня.

— Вы приехали в мою Сибирь, — я медленно подался вперед, опираясь локтями о полировку стола и сверля их тяжелым, давящим взглядом, — чтобы нагло требовать живые деньги и ресурсы у завода, который кормит, одевает и дает работу сорока тысячам сибиряков. И при этом каждый из вас, сидя за моим столом, смеет угрожать мне национализацией, конфискацией и арестом в случае отказа. Я правильно понял ваш незамысловатый столичный расклад?

— Это не угрозы, Крылов, это политическая реальность! — жестко, пытаясь сохранить лицо, отчеканил Курбатов. — Если ты не поддержишь Президента сегодня — завтра все твои счета будут наглухо опечатаны Налоговой инспекцией и ФСК!

— А если ты предашь законный Парламент, директор, — добавил генерал Тарасов, сузив глаза, — после нашей неизбежной победы в октябре твой «ТехМаш» будет национализирован первым без всяких компенсаций, а ты сам пойдешь под трибунал за содействие мятежникам и узурпаторам!

В зале вновь повисла звенящая, напряженная тишина. Слышно было лишь, как волны бьются о берег за открытым окном.

Столичные визитеры искренне, свято полагали, что намертво зажали сибирского директора-выскочку в безвыходный капкан. Они считали, что выбор между Президентом и Парламентом неизбежен. А любой сделанный выбор автоматически делал «ТехМаш» смертельным врагом для победившей в будущем стороны. Вилка, из которой нет выхода.

Я тихо, весело расхохотался. Искренне, непринужденно, откидываясь в кресле и стряхивая пепел в хрустальную пепельницу.

— Вы изумительные дипломаты, господа, — я одарил их своей самой хищной, озорной и победной улыбкой. — Но вы только что совершили одну фатальную ошибку. Вы думали, что я буду, как испуганный заяц, метаться и выбирать, в каком из двух ваших московских костров мне сгореть. А я просто заберу огонь у обоих.

В чем заключался мой гроссмейстерский, трикстерский ход?

В условиях хаоса и неизбежного силового, кровавого противостояния в столице лезть в прямую политику и давать живую наличную валюту одной из сторон было равносильно бизнес-самоубийству. Победитель потом всё равно придет и заберет остальное. Но и просто силой выгнать статусных эмиссаров взашей означало получить мгновенные государственные репрессии от обеих структур прямо сейчас.

Мне нужно было сделать так, чтобы и Кремль, и Парламент САМИ, абсолютно добровольно, своими собственными руками выписали моему «ТехМашу» высший статус государственной неприкосновенности, искренне думая, что они обхитрили наивного сибирского директора!

Я неспешно поднялся со своего места, привычным жестом поправил лацканы миланского пиджака и подошел к окну.

— Господа визитеры, давайте говорить как взрослые люди, на языке сухих цифр и законов, — произнес я, не оборачиваясь. — Вы оба требуете от меня миллионы долларов наличкой из заводской кассы. Прямо сейчас. Но вы же оба не идиоты и прекрасно понимаете: если я сегодня выдам чемоданы с валютой структурам господина Курбатова — завтра утром Генеральная прокуратура Парламента легально заблокирует все мои корсчета за финансирование антиконституционных структур. Если я отдам валюту генералу Тарасову — Минфин Ельцина и Центробанк перекроют мне все экспортные транспортные коридоры. Это паралич производства.

Курбатов и Тарасов хмуро переглянулись. Логика аргумента была железобетонной.

— И что ты предлагаешь, Крылов⁈ Выкрутиться решил⁈ — враждебно прищурился генерал Тарасов.

— Я предлагаю оформить наши финансовые отношения по высшей, безупречной государственной форме! — отчеканил я, резко поворачиваясь к столу. — Как официальную Федеральную Программу Государственной Конверсии и технического перевооружения оборонных предприятий Сибири! Легально и чисто!

Елена Романова с ослепительной, профессиональной улыбкой синхронно выложила перед посланниками две идентичные, толстые папки с государственными бланками высшей категории.

— Согласно этой Программе, — звонко пояснила Елена, — наш холдинг официально заявляет о готовности перечислить в качестве целевого «Конверсионного взноса» по десять миллиардов рублей каждой из сторон. Но! Не дефицитной наличной валютой, а нашими обеспеченными, высоколиквидными векселями банка «ТехМаш-Финанс» со сроком погашения в ноябре девяносто третьего года!

Курбатов и Тарасов судорожно вчитались в документы. Глаза обоих жадно загорелись.

Векселя «ТехМаша» в августе девяносто третьего года — обеспеченные реальным металлом, тюменской нефтью и электроникой — принимались на ура любой коммерческой структурой или банком в России! Их можно было мгновенно заложить с минимальным дисконтом. Для вечно нищих структур Кремля и заблокированного Парламента это была фантастическая возможность получить колоссальные финансовые ресурсы под свои оперативные нужды прямо сейчас, сегодня вечером!

Но в глубине этих безупречных документов покоился мой главный, смертоносный юридический капкан.

Чтобы получить эти драгоценные векселя, эмиссары Кремля и Парламента должны были прямо здесь и сейчас подписать взаимоисключающие, но одинаково мощные государственные акты в пользу нашего завода!

Президентский эмиссар Курбатов, тяжело дыша от жадности, подписывал Указ Президента РСФСР о присвоении Холдингу «ТехМаш» статуса «Предприятия Особого Президентского Резерва с полным налоговым и таможенным иммунитетом сроком на десять лет».

А парламентский генерал Тарасов, ломая ручку от усердия, подписывал Постановление Верховного Совета о признании «ТехМаша» «Стратегическим Объектом Национальной Обороны, абсолютно неприкосновенным для любых проверок, досмотров, конфискаций и национализаций»!

Более того — мелким, но очень четким шрифтом в обоих документах черным по белому в разделе «особые условия» значилось: векселя становятся действительными к оплате только ПОСЛЕ официального подтверждения Конверсионного статуса объединенной комиссией обеих ветвей власти в ноябре девяносто третьего года!

— То есть… подождите… — до искушенного аппаратчика Курбатова первого начал доходить масштаб и изящество этой финансовой петли. — Вы даете нам векселя сейчас, мы можем их заложить в столичные банки… а реальные живые деньги по ним мы сможем обналичить в вашем банке только в ноябре⁈ И только после комиссии⁈

— Именно так, Геннадий Вадимович, — одарил я его своей самой обаятельной, хищной улыбкой. — В ноябре. Когда в Москве окончательно утихнут все ваши осенние политические штормы и определится единственная легитимная власть. А прямо сейчас вы получаете абсолютно ликвидные государственные бумаги на десять миллиардов и мою полную гарантию, что гигантский «ТехМаш» лоялен, бесперебойно работает на сибирскую экономику и не вмешивается в ваши столичные разборки.

Курбатов и Тарасов смотрели на подготовленные документы с глухой горечью, скрытой злобой и немым, невольным профессиональным восхищением.

У них просто не было выбора. Каждая сторона судорожно, насмерть боролась за любой финансовый ресурс перед решающим сентябрем. Отказаться от десяти миллиардов твердыми векселями означало гордо уйти ни с чем, своими руками подарив колоссальное преимущество сопернику. А подписав эти акты, они искренне тешили себя иллюзией, что хитро привязали сибирского промышленного гиганта именно к своему политическому лагерю!

Дрожащими от напряжения пальцами, ненавидя друг друга и меня, президентский эмиссар и парламентский генерал поставили свои синие гербовые печати и размашистые росписи под обоими комплектами документов.

К одиннадцати часам вечера этот гениальный политический пасьянс был полностью, виртуозно завершен.

Столичные визитеры, довольные и сжимающие в дипломатах полученные пухлые пачки векселей «ТехМаш-Финанс», на своих черных автомобилях уже мчались в аэропорт. Их спецборта уносились обратно в охваченную системным кризисом Москву. Обе стороны были твердо, фанатично убеждены, что переиграли соперника и склонили хитрого сибирского директора на свою сторону.

А в моем тихом загородном кабинете на берегу Обского моря царило абсолютное, ликующее, пьянящее торжество.

На столе перед расслабленно откинувшейся в кресле Еленой Романовой лежали два отпечатанных на гознаке, официально зарегистрированных и скрепленных гербовыми печатями документа: Указ Президента РСФСР и Постановление Верховного Совета РСФСР. Две абсолютные бронированные грамоты эпохи хаоса.

— Это же абсолютная, идеальная юридическая броня, Виктор! Шедевр! — сияла Елена, грациозно пригубив из бокала с ледяным французским шампанским. — У вас на руках два высших, взаимоисключающих государственных акта! Кто бы ни победил в Москве в этой страшной осенней драке — Ельцин или Парламент — наш холдинг уже имеет абсолютную, непробиваемую неприкосновенность и высший охранный статус от ОБОИХ центров власти! Нас физически и юридически невозможно тронуть!

— Командир, а что будет с их векселями в ноябре, когда они придут за живыми деньгами? — с уважительной ухмылкой спросил сидевший в глубоком кресле Губа, который привык решать вопросы более прямыми методами. — Двадцать миллиардов — это же астрономическая сумма.

Я тихо, с наслаждением расхохотался, выдыхая сизую струю дыма сигареты «Кэмел» и глядя на лунную дорожку за окном:

— А в ноябре, Володя, после кровавой развязки в Москве, победившая сторона первым же своим декретом признает абсолютно все финансовые и правовые акты поверженного соперника незаконными. Те векселя, что мы выдали проигравшим, превратятся в фантики по политическим мотивам.

Я сделал эффектную паузу и отпил коньяк:

— А что касается победителей… Комиссия, которая по нашему договору должна подтвердить статус векселей для оплаты, должна состоять из паритетных представителей ОБОИХ ветвей власти — и Президента, и Парламента. После октября этой комиссии физически не сможет существовать. Нет комиссии — нет юридического подтверждения. Нет подтверждения — векселя легально аннулируются! Ни копейки реального убытка для нашего банка!

Елена восхищенно ахнула, прикрыв рот рукой.

Я поднял хрустальный бокал, салютуя своим верным соратникам:

— Мы только что получили высшую государственную защиту этой страны на десять лет вперед. Абсолютно бесплатно. За счет их собственной жадности.

Потапов и профессор Штейн, присутствовавшие при подведении итогов, от души, до слез расхохотались, восхищенно качая головами.

Политики в Москве готовились к страшной войне за власть, стремясь уничтожить друг друга. А я, сидя в тысячах километров от столицы, хладнокровно играл их амбициями, выстраивая нерушимый фундамент своей собственной, независимой Империи. И в этой игре я не собирался проигрывать.