Май девяносто третьего года выдался во Франкфурте-на-Майне не по-весеннему душным и жарким. Над зеркальными небоскребами банковского центра Германии, словно над раскаленной сковородкой, стояло ослепительное солнце. А в гигантском выставочном комплексе «Messe Frankfurt» кипела, гудела и переливалась неоном главная технологическая ярмарка планеты — знаменитая «CeBIT-93».

Здесь выставлялись все небожители мировой индустрии: «IBM», «Siemens», «Commodore», «Olivetti» и «Toshiba». Огромные многоярусные павильоны сияли тысячами галогеновых софитов, накрахмаленные стендисты в безупречных смокингах раздавали глянцевые проспекты, а между стендами, источая ароматы дорогих парфюмов, неспешно проплывали миллионеры, инвесторы и обозреватели ведущих мировых изданий.

Приглашение сибирского холдинга «ТехМаш» на эту ярмарку тщеславия стало настоящим громом среди ясного неба для европейского истеблишмента. Наш недавний оглушительный успех с микроконтроллерами, выкупленными из-под носа у голландцев литографами и прямыми поставками чипов в Китай наделал слишком много шума. В Европе больше не могли делать вид, будто сибирской микроэлектроники не существует в природе. Им пришлось, скрепя сердце, выслать официальную квоту.

Я шел по главному атриуму комплекса уверенным, размашистым и пружинистым шагом.

На мне был идеальный тёмно-серый трехпредметный костюм от миланских закройщиков, сидевший как вторая кожа, белоснежная сорочка из тончайшего египетского хлопка и глухой вишневый галстук. В правой руке я играючи крутил легкий кожаный портфель, а в глазах горела несокрушимая, озорная уверенность хищника, который приехал в чужой лес не просить разрешения, а забирать свое.

Рядом со мной грациозно шагала вице-президент по правовым вопросам Елена Станиславовна Романова. В строгом белом костюме от «Chanel» с зауженной юбкой и элегантной шляпке с тонкой вуалью она выглядела настолько ослепительно, что даже чопорные немецкие банкиры и суровые инженеры невольно сворачивали шеи ей вслед.

Замыкали нашу делегацию профессор Аркадий Лазаревич Штейн, судорожно, словно ядерный чемоданчик, прижимавший к груди серебристый кейс с образцами наших плат, и зам по снабжению Николай Петрович Шевцов. Последний крутил головой во все стороны с паническим восторгом провинциала, впервые попавшего в Лас-Вегас.

— Виктор Сергеевич, матерь божья… — тихо шептал Шевцов, ожесточенно вытирая пот со лба платком. — Вы только посмотрите на эти масштабы! Тут же один стенд «Siemens» стоит как весь наш первый сборочный цех со станками! А у «IBM» вообще два этажа из стекла выстроено, и шампанское рекой! Как мы с ними конкурировать-то будем⁈ Задавят же авторитетом!

— Николай Петрович, дышите ровнее и успокойтесь, — с лёгкой, неотразимой улыбкой ответил я, на ходу прикуривая сигарету «Кэмел». — Запомните правило: масштаб стенда в бизнесе часто прямо пропорционален объему пустоты и неликвида внутри. У них здесь много неона, болтовни и глянца. А у нас — лучшая элементная база в Евразии и реальная устойчивость к любым промышленным нагрузкам. Железо всегда бьет глянец.

— И тем не менее, немецкие организаторы смотрят на нас как на дикарей из тайги, — заметила Елена, изящно поправляя лайковую перчатку. — Утром по закрытым каналам из нашего торгпредства пришла информация: гамбургский союз электротехники готовит нам очень холодный, если не сказать ледяной, прием. Хотят показательно унизить.

— Пусть готовят, Леночка, — озорно прищурился я, выпуская струю сизого дыма. — Сибирякам к холоду не привыкать. А вот европейским господам сегодня придется очень сильно вспотеть.

Спланированная пакость от европейских организаторов выставки не заставила себя долго ждать. Хваленый немецкий порядок обернулся банальной мелочной мстительностью испуганных монополистов.

Когда мы, прошагав весь выставочный комплекс насквозь, наконец добрались до выделенной нам локации, даже сдержанный интеллигент Штейн ахнул от возмущения и едва не выронил портфель.

Вместо центрального павильона микроэлектроники, где нам изначально, по контракту, обещали место, стенд «ТехМаша» запихнули в четырнадцатый, самый дальний, темный и сырой ангар. Нас разместили в глухом аппендиксе — ровно между погрузочной рампой, где рычали дизелем фуры, и блоком служебных туалетов!

Здесь не было ни красивых неоновых софитов, ни ковровых дорожек. Одинокий обшарпанный стол из ДСП, заляпанный кофе, два шатких стула и тусклая, мерцающая лампочка под бетонным потолком.

— Это же неприкрытый снобизм! — всплеснул руками профессор. — Тут же ни один солидный байер за три дня не пройдет! Здесь только грузчики хот-доги едят да уборщики курят! Нас просто вычеркнули из ярмарки!

— Не просто снобизм, Аркадий Лазаревич. Это скоординированная информационная блокада, — ледяным тоном добавила Елена, доставая из сумочки свежий номер влиятельной немецкой финансовой газеты «Handelsblatt». — Посмотрите, что о нас написали в утреннем выпуске. Раздавали бесплатно на всех входах.

На первой полосе красовался разгромный, карикатурный пасквиль под кричащим заголовком: «Советский металлолом на CeBIT: Зачем Сибирь везет во Франкфурт технику каменного века?».

В статье с ехидством утверждалось, что продукция «ТехМаша» якобы кустарно собрана из некондиционных азиатских деталей, не соответствует ни одному стандарту ISO, угрожает пожарной безопасности и является дешевой, опасной подделкой устаревших западных архитектур.

— Грубый заказной материал. Оплачено пиар-отделом «Siemens» и американским дистрибьютором «Commodore», — отчеканил я, быстро пробежав глазами по тексту. Скомкал газету и с лёгким смешком небрежно зашвырнул ее в мусорную корзину. — Значит, я был прав. Они напуганы до колик. Они прекрасно посчитали, что если наш сибирский ПК и контроллеры выйдут на европейский рынок по нашей себестоимости, их баснословные монопольные маржи рухнут в течение квартала.

В этот момент к нашему убогому столику, в сопровождении двух охранников, неспешно подошел холеный, высокий немец лет пятидесяти в безупречном костюме и в очках с тонкой золотой оправой. Это был герр Гюнтер фон Штраусс — главный распорядитель выставочного комитета и по совместительству член совета директоров немецкого электротехнического союза.

— О, гутен таг, господа из Русланд! — с наигранной, ледяной вежливостью произнес немец через своего личного переводчика, растягивая слова. — Искренне сожалею, что ваш стенд находится в этой… специфической зоне. Но центральные павильоны предназначены исключительно для проверенных, высокотехнологичных брендов с мировой репутацией. Мы не могли рисковать имиджем выставки. Надеюсь, вам комфортно у грузовой рампы? Воздух здесь свежий.

Шевцов побагровел и сжал кулаки, готовый броситься в драку, а профессор Штейн густо покраснел от унижения.

Я мягко, но властно отодвинул замов назад.

— Нам комфортно в любой точке планеты, герр Штраусс, где работает сибирская мысль, — ровным, бархатным баритоном произнес я. Я сделал плавный шаг к немцу, вторгшись в его личное пространство, и посмотрел ему прямо в глаза с ледяным прищуром. — Но вы только что совершили самую большую и глупую ошибку в вашей карьере. Вы думали трусливо задвинуть нас в темный угол, а вместо этого своими же руками создали идеальную сцену для вашего собственного публичного позора.

Штраусс надменно и удивленно приподнял бровь:

— Позора? Мистер Крылофф, вы, должно быть, шутите. Германия — абсолютный лидер мировой микроэлектроники! Чей позор вы имеете в виду? Вашего гаражного кооператива?

— Ваших дутых европейских брендов, герр Штраусс, — с чарующей, хищной улыбкой ответил я. — Собирайте свою карманную прессу. Зовите инвесторов. Ровно через час у центрального фонтана главного атриума я устраиваю открытый публичный стресс-тест нашего сибирского ПК и ваших лучших европейских компьютеров. Один на один. Если вы, конечно, не боитесь, что ваше хваленое качество рассыплется в труху.

В три часа дня центральный атриум комплекса «Messe Frankfurt» напоминал бурлящий, готовый взорваться улей.

Благодаря скандальной статье в «Handelsblatt», брошенному вызову и молниеносной работе Елены Романовой, которая слила анонс «технологической дуэли века» репортерам «BBC» и «Reuters», у главного фонтана собралось больше полутысячи человек. Операторы толкались с тяжелыми телекамерами, инженеры-конкуренты перешептывались, в первых рядах стояли представители металлургических заводов и сам герр Штраусс со своей самодовольной свитой.

В самом центре площади, на подиуме, стояли два демонстрационных стола, подключенные к плазменным панелям для зрителей.

На первом столе покоился топовый немецкий промышленный ПК фирмы «Siemens» и хваленый американский модуль от «IBM» — общая стоимость этой связки переваливала за пятьдесят тысяч марок.

На втором столе, скромно и сурово, восседал наш сибирский «ТехМаш-ПК1» в матово-черном бронированном корпусе с платами профессора Штейна.

Герр Штраусс, со сложенными на груди руками, снисходительно ухмылялся, обращаясь к толпе журналистов:

— Господа! Наш сибирский гость самонадеянно утверждает, что его техника превосходит истинное немецкое качество! Мы великодушно приняли этот вызов! Сертифицированная лаборатория сейчас проведет стандартный тест на выносливость…

— Стандартный тест, герр Штраусс, оставьте для ваших школьников на уроках физики! — громко, на идеальном английском языке произнес я, чеканя шаг и выходя к микрофону.

Я на ходу сбросил свой пиджак на руки Елене, оставшись в белоснежной сорочке с дерзко засученными по локоть рукавами. В моих руках появился толстый силовой кабель от привезенного нами мощного трансформаторного генератора скачков напряжения. А Володя Губа, прилетевший с нами под видом техника, с грохотом выкатил на тележке тяжелый стальной сосуд Дьюара, из которого валил густой, ледяной пар жидкого азота.

Толпа журналистов ахнула, вспышки фотокамер ослепили зал. Телевизионщики мгновенно навели объективы на парящий сосуд.

— Настоящие промышленные условия эксплуатации, господа инвесторы, — это не ваш сухой, уютный и отапливаемый офис во Франкфурте! — мой поставленный баритон гремел над атриумом, подавляя шепотки. — Это суровые сибирские нефтяные промыслы, это сталелитейные цеха, где мороз за сорок сменяется жаром мартеновских печей, а в сети скачет напряжение от ста до трехсот вольт! Мы проведем настоящий, жесткий экстремальный тест!

Я подошел к немецкому компьютеру «Siemens», на экране которого крутилась презентация:

— Шаг первый. Имитация пробоя подстанции. Скачок напряжения в сети до двухсот восьмидесяти вольт в течение пяти секунд!

Наш инженер безжалостно щелкнул тумблером генератора.

Немецкий промышленный ПК жалобно пискнул. Из его хваленого блока питания с треском вырвался сноп ярких синих искр. Повалил густой, едкий вонючий дым горелой изоляции, и дорогой монитор мгновенно погас навечно. Машина умерла, не продержавшись и трех секунд.

Толпа журналистов потрясенно ахнула! Лицо герра Штраусса мгновенно потеряло всю свою спесь и налилось бурой, свекольной краской, а инженеры «Siemens» в панике отшатнулись от стола.

— А теперь — сибирский «ТехМаш-ПК1»! — отчеканил я, перекидывая силовой кабель. — Давай триста вольт, Аркадий Лазаревич! Двойной удар!

Генератор взвыл, подавая в наш блок питания чудовищную перегрузку.

Наш ПК лишь едва заметно мигнул зеленым индикатором питания на передней панели. Инновационные защитные импульсные блоки Штейна мгновенно сбросили перегрузку на тиристорный контур, рассеяв лишнюю энергию в тепло. Сибирский компьютер, как ни в чем не бывало, продолжил идеально, без единого лага, просчитывать сложнейшую 3D-матрицу на глазах у опешившей публики!

Зал взорвался первыми, пока еще неуверенными, но искренними ликующими аплодисментами.

— Шаг второй! И последний! — продолжал я, повышая голос. Я бережно, в толстой защитной перчатке подхватил металлическую кружку. В нее полилась прозрачная жидкость, от которой густо валил ледяной белый пар. — Жидкий азот, господа. Температура — минус сто девяносто шесть градусов по Цельсию. Абсолютный холод. Сейчас мы заморозим чистую зону материнской платы прямо в рабочем режиме!

Я размахнулся и прямо на открытый тестовый процессорный модуль «ТехМаша», работающий под нагрузкой, вылил целый стакан кипящего жидкого азота!

Плату мгновенно затянуло густым белым инеем и коркой льда! Азот зашипел, испаряясь. Все зрители замерли, затаив дыхание. Немецкие инженеры победно вытянули подбородки, ожидая немедленного термического шока, растрескивания текстолита и смерти кристалла. Этого не могла выдержать ни одна коммерческая электроника в мире.

Но наш кремниевый чип, выращенный по закрытой сибирско-китайской технологии и филигранно собранный на голландском литографе, выдержал удар. Экран даже не моргнул. Компьютер продолжал ровно, без единого сбоя выводить сложную графическую картинку сквозь слой льда!

— Боже мой, это невероятно! — истошно вскрикнул репортер британской «BBC», падая на колени перед столом, чтобы телекамера взяла крупный план обледеневшей, но работающей платы. — Кристалл работает в жидком азоте! Это же абсолютная термическая стабильность! Русские привезли инопланетные технологии!

Атриум франкфуртской ярмарки просто взорвался сумасшедшей, оглушительной овацией. Свист, аплодисменты и вспышки сотен фотокамер слились в единый рев. Мы размазали их по стенке их собственного павильона.

К вечеру того же дня сценарий ярмарки CeBIT-93 был переписан с нуля. И написан он был под мою диктовку.

Четырнадцатый павильон у служебных туалетов внезапно превратился в настоящую Мекку для всего европейского большого бизнеса. Сотни представителей промышленных концернов Германии, Австрии, Швейцарии и Франции ломились к нашему скромному столику из ДСП, забыв про манеры и расталкивая друг друга локтями.

Вечерние выпуски европейских теленовостей вышли с сенсационными, аршинными заголовками: «Сибирское чудо во Франкфурте! Русский компьютер, который не горит в огне и не замерзает в азоте! Конец монополии IBM?».

Униженный герр Штраусс лично приполз к нашему стенду в сопровождении съемочной группы немецкого телевидения. Заикаясь и потея, он сжимал в руках официальное распоряжение о немедленном, бесплатном переносе экспозиции «ТехМаша» в центральный Первый павильон, на ВИП-место сгоревшего «Siemens».

Но я демонстративно, на камеру, отказался переезжать.

— Нам и здесь, у туалетов, отлично торгуется, герр Штраусс, — озорно, с издевкой улыбнулся я, стряхивая пепел «Кэмела» прямо на стол. — Покупатели, которым нужны не понты, а реальное качество и надежность, найдут нас даже в подвале. Можете оставить центральный павильон для ваших… игрушек.

В восемь вечера в закрытом, утопающем в роскоши кабинете элитного ресторана «Frankfurter Hof» царила атмосфера нашего абсолютного, безоговорочного триумфа.

За круглым столом собрались ключевые инвесторы Европы: вице-президент гигантского австрийского металлургического концерна «Voestalpine» и генеральный директор немецкого объединения тяжелого машиностроения «Krupp».

На столе перед сияющей Еленой Романовой лежало выверенное до запятой Международное Соглашение.

— Мистер Крылофф, признаюсь честно, вы просто виртуозно разгромили местную спесь! — восторженно говорил австрийский барон фон Мюллер, салютуя мне бокалом с дорогим рейнским вином. — Нашим прокатным станам в Альпах нужны именно такие неубиваемые, спартанские блоки управления! То, что вы показали сегодня — это фантастика. Мы готовы подписать эксклюзивный контракт прямо сейчас!

Елена Романова с победной, ослепительной улыбкой изящно пододвинула к австрийцу и немцу итоговые спецификации и золотую ручку:

— Поставка пяти тысяч процессорных плат и трехсот промышленных компьютеров «ТехМаш-ПК1» в течение ближайших шести месяцев. С полной стопроцентной предоплатой в немецких марках на счета нашего банка, — продиктовала она условия тоном, не терпящим возражений.

Австрийский барон и немецкий директор без малейших колебаний размашисто поставили свои подписи и тяжелые печати под контрактом.

Общая сумма сделки составила ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ НЕМЕЦКИХ МАРОК! Чистейшей, твердой европейской валютой.

Шевцов, сидевший рядом со мной, тихо икнул и едва не упал со стула, судорожно пересчитывая нули в итоговом документе. А старый профессор Штейн просто отвернулся и тихо плакал от счастья, вытирая запотевшие очки шелковой салфеткой. Труд его жизни был признан на мировом уровне.

— Поздравляю с заслуженной победой, мистер Крылофф, — произнес австриец, крепко, с глубоким уважением сжимая мою руку. — Вы привезли во Франкфурт технику будущего. И вы умеете заставить себя уважать.

К полуночи торжественный ужин завершился. Оставив профессора и Шевцова праздновать, мы с Еленой поднялись на открытую террасу нашего пентхауса, откуда открывался потрясающий панорамный вид на ночной, переливающийся миллионами огней Франкфурт.

Прохладный майский ветер доносил приглушенный шум большого, сытого города, пахнущего деньгами и властью.

Я стоял у каменного парапета в расстегнутом темно-сером пиджаке, держа в руке тонкий хрустальный бокал с искристым шампанским и неторопливо, с наслаждением затягиваясь сигаретой. Внутри меня разливалось приятное тепло выигранной битвы.

Елена неслышно подошла сзади и плавно, доверчиво прижалась к моему плечу, обнимая меня за талию своей тонкой ручкой в белой шелковой перчатке.

— Вы настоящий гений, Виктор… — прошептала она, и в её голосе звучало обожание. — Вы переиграли их всех на их же поле. Вы превратили глухую блокаду в публичный триумф на глазах у всей Европы. Пять миллионов марок чистой валютой на первом же выходе в свет!

— Запомни, Леночка, — с легкой, хищной улыбкой ответил я, обнимая ее за плечи и глядя в темное европейское небо. — В большом бизнесе не бывает плохих мест на выставочной площадке. Бывают лишь слабые сценарии и никудышные актеры. А мы сегодня написали этот сценарий под себя. И заставили их аплодировать.

Я повернулся, наклонился и коснулся ее прохладных, чувственных губ долгим, глубоким поцелуем, в котором смешались вкус дорогого вина, адреналин победы и обещание новых вершин.

За нашими спинами покорно шумела покоренная Европа.