Апрель девяносто третьего года накрыл Западную Сибирь коварной, вязкой весенней распутицей. Если в Новосибирске асфальт уже вовсю просыхал под робким, но ясным солнцем, то на тысячу километров севернее — в суровом краю Сургута и Нижневартовска — бескрайняя тайга и тяжелые болота превратились в непроходимое, чавкающее море из мазутной грязи, талого снега и ледяной воды.

Однако главный, по-настоящему катастрофический затор этой весной случился не на размытых таежных зимниках. Лихорадило сами нефтепромыслы.

Тюменская нефтяная артерия, исправно качавшая из-под земли львиную долю валюты для выживающей страны, внезапно оказалась на грани полного системного инфаркта. Из-за паралича старых советских хозяйственных связей и банкротства рижских и бакинских приборостроительных заводов на сибирских скважинах начала массово, цепной реакцией выходить из строя промышленная автоматика.

Импульсные датчики давления, каротажные станции и блоки управления глубинными насосами-качалками, оставшись без запчастей, превращались в бесполезный мертвый лом. Скважины вставали одна за другой. Без непрерывной прокачки тяжелая сибирская нефть стремительно остывала, кристаллизуясь в намертво забивающие трубы парафиновые пробки. Убытки отрасли исчислялись десятками миллионов долларов ежесуточно.

В четверг, во второй половине дня, в моем директорском кабинете на втором этаже заводоуправления «ТехМаша» царила суровая, предштормовая атмосфера.

Я молча стоял у панорамного окна в темно-синем двубортном пиджаке безупречной итальянской работы, неторопливо прикуривая сигарету «Кэмел». За моей спиной, в глубоком кожаном кресле восседала вице-президент по правовым вопросам Елена Романова. В своем элегантном кремовом костюме она смотрелась ослепительно, но ее серо-зеленые глаза горели холодным, безжалостным аналитическим огнем.

Напротив нас, за столом совещаний, нервно перебирал бумаги главный инженер Семен Игоревич Потапов, а рядом с ним задумчиво протирал очки профессор Аркадий Лазаревич Штейн.

— Виктор Сергеевич, час назад по закрытой правительственной линии из Сургута звонил лично генеральный директор объединения «СургутНефтеГаз» Зырянов! — Потапов возбужденно потряс пухлой папкой с телефонограммами. — Ситуация критическая! У них на третьем и пятом промысловых кустах колом встали пятьдесят буровых! Американская транснациональная сервисная компания «Halliburton» тут же слетелась на запах крови. Они предлагают им срочно поставить свои блоки автоматики, но выкатывают абсолютно дикие, кабальные условия!

— Какие именно условия запрашивают наши заокеанские партнеры, Семен Игоревич? — ровно спросил я, выпуская сизую струю дыма в потолок.

— Требуют прямой расчет сырой нефтью по откровенно демпинговым ценам! — жестко вступила Елена Романова, опершись подбородком на сцепленные пальцы. — Причем забирать нефть они хотят сразу на экспортном терминале в Новороссийске, минуя все наши налоги. А в качестве «бонуса» за срочность требуют передать их подставной оффшорной структуре двадцатипроцентный пакет акций местной нефтепереработки! Классический неоколониальный грабеж.

— Ожидаемо. А что наши доморощенные стервятники? Комсомольские «мальчики в розовых штанишках» не могли пройти мимо такого куша, — с лёгким ироничным прищуром уточнил я, поворачиваясь к столу.

— В точку, Виктор. Столичное младореформаторское жульничество из фонда «РосНефть-Инвест» во главе с неким Вадимом Лариным крутится там же, — ответила Елена, открывая свое досье. — Этот тридцатилетний бывший комсомольский функционер сейчас пытается выкупить у доведенных до отчаяния нефтяников долги промыслов за бесценок. Их цель — обанкротить всё объединение и прибрать к рукам гигантский Омский нефтеперерабатывающий завод. Схема из учебника: сначала удушить, потом забрать даром.

Я коротко, хищно усмехнулся. Искренне, стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу.

— Идеальная диспозиция, господа. Американцы хотят забрать нашу нефть за пару коробок с платами, а столичные комсомольцы пытаются украсть переработку под шумок техногенной аварии. И те, и другие свято уверены, что сибирские нефтяные генералы загнаны в угол и никуда не денутся.

— Виктор Сергеевич! — вдруг поднял руку профессор Штейн. Глаза старого ученого лихорадочно блестели, а на лице играла гордая улыбка. — Но ведь наше КБ еще месяц назад, на базе процессоров «ТехМаш-101» и новых голландских литографов, разработало универсальный промышленный контроллер «Спектр-4»! Мы готовили его для металлургов, но архитектура там полностью открытая!

— И как наш «Спектр» применим к замерзающим нефтепромыслам, Аркадий Лазаревич? — я с интересом оперся о спинку кресла.

— Да он в десять раз надежнее, мощнее и быстрее хваленого американского ширпотреба! — торжественно выкрикнул Штейн. Он щелкнул замками своего кожаного портфеля и выложил на стол тяжелый, плоский блок, запечатанный в матовый ударопрочный титановый корпус. — Наши платы намертво залиты компаундом! Они не боятся ни пятидесятиградусного мороза, ни сибирской сырости, ни чудовищных скачков напряжения, которыми славятся промыслы! А перепрошить алгоритм под глубинные насосы-качалки моя команда программистов сможет ровно за сорок восемь часов!

Я подошел к столу, взял в руки тяжелый, холодящий ладонь титановый блок. Идеальная фрезеровка. Вещь, созданная для того, чтобы безотказно работать там, где ломается человек. Я посмотрел на свою команду, и на моих губах заиграла уверенная, предвкушающая улыбка.

— Ай да профессор. Ай да молодец. Семён Игоревич!

— Я! — вытянулся Потапов.

— Объявляй в Седьмом цехе тотальный аврал. Снять людей с гражданской сборки. За двое суток собрать первую партию — пятьсот контроллеров. Работать в три смены, платить тройной тариф.

— Есть, Виктор Сергеевич! Сделаем!

— А мы с Еленой и Губой в субботу утром садимся в наш корпоративный спецборт и летим в Сургут, — отчеканил я, застегивая пуговицу пиджака. — Пора объяснить заокеанским гостям и столичным мальчикам, кто на самом деле хозяин сибирских недр.

Сургут встретил нас свинцовым, давящим небом, пронизывающим ледяным ветром и липкой, повсеместной грязью, густо замешанной на пролитом мазуте.

Наш «Як-40» приземлился на ведомственном аэродроме. На бетонной полосе, где ветер едва не сбивал с ног, нас уже ждал тяжелый инкассаторский «ЗИЛ» холдинга и два черных служебных «УАЗа» с вооруженными бойцами заводской службы безопасности под командованием мрачного, собранного Губы.

Штаб-квартира производственного объединения «СургутНефтеГаз» представляла собой монументальное четырехэтажное здание классической советской постройки. Но внутри висела гнетущая, наэлектризованная атмосфера бункера за час до капитуляции. В длинных коридорах суетились хмурые инженеры в промасленных штормовках, в кабинетах разрывались от истеричных звонков телефоны, а в главном зале совещаний кипела тяжелая психологическая дуэль.

Когда мы с Еленой миновали охрану и распахнули двери зала, на нас пахнуло смесью дорогого парфюма, застарелого пота и плотного сигаретного чада.

Во главе длинного Т-образного стола тяжело сидел генеральный директор объединения — суровый, массивный пятидесятилетний нефтяник Павел Степанович Зырянов. Лицо у старого буровика было цвета серого гранита, а под глазами залегли почти черные круги от бессонных ночей.

По правую руку от него, брезгливо морщась от сигаретного дыма, расположилась американская делегация: холеный региональный представитель «Halliburton» мистер Майкл Рид в фирменном пуховике и пара его лощеных юристов с раскрытыми пухлыми контрактами.

А вот напротив Зырянова, по-хозяйски закинув ногу на ногу, нагло валялся в кресле тот самый комсомольский стервятник Вадим Ларин. Типичный продукт эпохи: шикарное кожаное пальто с каракулевым воротником, прилизанные волосы и массивный золотой перстень-печатка на указательном пальце.

— Павел Степанович, ну что ты кобенишься⁈ — визгливо, с московской оттяжкой заводил нефтяника Ларин, стряхивая пепел американской сигареты прямо на стол. — У тебя буровые встали! Трубы рвет! Завтра Центробанк закроет тебе картотеку, а Налоговая полиция опечатает резервуары. Подписывай переуступку векселей Омского НПЗ на наш инвестиционный фонд! Мы тебе даем живые рубли под зарплату работягам, а с американцами за автоматику мы сами по-партнерски рассчитаемся!

— Мистер Зырянофф, время работает против вас, — через переводчика с холодным, методичным давлением добавил Майкл Рид, постучав дорогим «Паркером» по циферблату своих часов. — Наше корпоративное предложение по поставке контроллеров действует еще ровно два часа. Если вы прямо сейчас не подписываете передачу экспортных нефтяных квот — мы сворачиваем переговоры, отзываем наши инженерные бригады и улетаем в Хьюстон. И тогда ваши скважины замерзнут навсегда.

Зырянов тяжело, со свистом дышал, сжимая огромные кулаки так, что суставы побелели. Он понимал, что его взяли в мертвые клещи. Выбор был между плохим и чудовищным: либо отдать производство на растерзание столичным жуликам, либо заложить нефтяные недра иностранцам.

В этот самый момент массивные дубовые двери зала бесшумно, но широко распахнулись. В помещение вошел я.

На мне был безупречный темно-синий костюм, белоснежная сорочка, идеально завязанный вишневый шелковый галстук. Я излучал ту абсолютную, подавляющую уверенность, которую невозможно сыграть. За моей спиной грациозно, с папкой наперевес, вышагивала Елена Романова, а замыкал эскорт Володя Губанов. Начальник СБ с грохотом поставил на пол тяжелый крокодиловый кейс и встал у дверей, заложив руки за спину.

В зале мгновенно повисла звенящая, напряженная тишина.

Ларин от неожиданности поперхнулся дымом и приподнялся с кресла, роняя сигарету:

— Это еще кто такие⁈ Охрана! Откуда на секретном стратегическом объекте левые люди⁈

— Добрый день, господа стервятники, — мой глубокий, раскатистый баритон ударил под высокие потолки, мгновенно замораживая суету в кабинете. — Я смотрю, убитый медведь еще даже дышать не перестал, а вы уже его шкуру делите?

— Крылов⁈ — вылупился Ларин. Он узнал меня, и на его лице проступила смесь узнавания и страха, которую он тут же попытался прикрыть хамством. — Ты что здесь забыл, директор-выскочка⁈ Твое место в Новосибирске, железяки паять! Это большая нефтянка, тут серьезные люди из Москвы и Америки макроэкономику делают! Иди погуляй!

Я даже не удостоил комсомольского дельца взглядом. Словно его здесь не было. Я прошел прямо во главу стола, протянул руку и крепко, по-мужски пожал сухую, мозолистую ладонь онемевшего Зырянова. После чего по-хозяйски опустился в свободное кресло.

— Здравия желаю, Павел Степанович, — мягко произнес я. — Привет вам от независимой сибирской промышленности. Мы привезли именно то, ради чего эти господа заставляют вас ползать перед ними на коленях.

По моему знаку Губа поднял и поставил на полированный стол кейс, с сухим щелчком откинул латунные замки и извлек на свет два титановых блока «Спектр-4».

— Это что за кустарная макулатура в железе⁈ — презрительно фыркнул американский юрист, поправляя очки. — Русская рулетка?

— Это не макулатура, мистер Рид, — ледяным тоном отрезала Елена, раскрывая синюю папку с экспертными заключениями военной приемки. — Это новейшие универсальные микропроцессорные контроллеры управления глубинными насосами «Спектр-4», спроектированные и произведенные Промышленным Холдингом «ТехМаш».

Зырянов дрожащими руками взял титановый блок. Он привычным жестом надел очки и вчитался в выгравированный на задней крышке технологический паспорт. Глаза старого нефтяника начали стремительно расширяться:

— Господи… Диапазон рабочих температур — от минус пятидесяти до плюс шестидесяти по Цельсию… Защита от гидравлического удара… Полная пыле- и влагозащищенность… Да это же прямая замена бакинским шкафам управления и всем вашим хваленым американским системам! Вы не шутите⁈

— Мы не умеем шутить с производством, Павел Степанович, — отчеканил я, щелкая зажигалкой и неторопливо прикуривая сигарету. — В этих блоках стоят наши собственные сибирские процессоры. Они не требуют калибровки, ставятся на скважину за двадцать минут любым трезвым электриком и не боятся никаких перепадов напряжения в ваших убитых северных сетях. У меня в самолете сейчас лежит первая партия в пятьсот штук.

— Это технологически невозможно! — вскочил Майкл Рид, забыв про переводчика и срываясь на крик. — У вас нет элементной базы для литья таких сложных контроллеров! Вы блефуете, чтобы сорвать нам контракт! Это муляжи!

— Муляжи, говорите? — я медленно повернул голову к американцу и одарил его улыбкой сытого волка. — Павел Степанович, у вас во дворе штаба, я видел, стоит тестовый стенд скважинного насоса?

— Стоит! Замороженный в камень! — гаркнул Зырянов, резко поднимаясь с места так, что его кресло отлетело к стене. — Проверим прямо сейчас! На мороз, господа!

Спустя десять минут весь командный состав объединения, вместе с трясущимися от холода американцами и кутающимся в свое кожаное пальто Лариным, стоял во дворе. Ледяной северный ветер сек лица, а экспериментальный насосный агрегат представлял собой глыбу промерзшего железа и инея.

Инженер «ТехМаша», прилетевший с нами, не обращая внимания на холод, за пять минут подсоединил клеммы нашего титанового блока к щитку управления насоса.

Профессорский контроллер сухо щелкнул тумблером. На цифровом жидкокристаллическом дисплее ярко вспыхнули изумрудные цифры самодиагностики. Секундная пауза… И тяжелый стальной «балансир» насоса дрогнул, с утробным гулом ожил, плавно забирая мазутную эмульсию и безупречно выходя на идеальный рабочий цикл!

Зырянов со слезами на глазах вытер промасленную ладонь о куртку и мертвой хваткой вцепился в рукав моего пиджака:

— Работает… Мать честная, качает как швейцарские часы! Ни одного сбоя ритма! Виктор Сергеевич! Друг! Сколько ты просишь за эти блоки⁈ Называй любую сумму! Сколько наличных долларов⁈ Я всё отдам!

Я с наслаждением затянулся сигаретой, выдыхая дым навстречу пронизывающему северному ветру.

— Никаких долларов, Павел Степанович. И ваши обесценивающиеся рубли мне тоже не нужны. Завод «ТехМаш» спасет ваши промыслы за прямой, честный и стратегический бартер.

Ларин и американцы замерли, напряженно вытягивая шеи.

— За какой бартер, Виктор⁈ Говори! — выдохнул Зырянов.

— Мое КБ прямо завтра начинает поставку двух тысяч контроллеров «Спектр-4» и берет на себя полное техническое обслуживание всех ваших промысловых кустов, — чеканя каждое слово, произнес я. — А взамен объединение «СургутНефтеГаз» передает холдингу «ТехМаш» двадцать пять процентов акций Омского нефтеперерабатывающего завода. И вдобавок — гарантированную экспортную квоту на один миллион тонн сырой нефти в год по себестоимости добычи!

В морозном воздухе заводского двора повисла звенящая, гробовая тишина, нарушаемая только мерным, уверенным гудением спасенного насоса.

Ларин от неожиданности поперхнулся воздухом, его лицо налилось дурной, свекольной краснотой:

— Ты что, совсем берега попутал, Крылов⁈ Двадцать пять процентов акций крупнейшего НПЗ страны⁈ За какие-то железки⁈ Да кто тебе отдаст четверть завода⁈ Это государственное преступление!

— Я отдам! — громовым, командирским рыком перебил его Зырянов. Он размашисто, со звоном ударил огромным кулаком по ледяной раме работающего насоса. — Я отдам, Крылов! Потому что ты — наш, сибиряк. Ты даешь мне работающее железо прямо сегодня, спасаешь мои трубы и оставляешь людей с работой! А вы, московские присоски и заокеанские благодетели, хотели содрать с меня три шкуры, украсть завод и пустить по миру!

— Мистер Зырянофф! Вы совершаете фатальную ошибку! — взвизгнул Майкл Рид. — Наша корпорация внесет ваше объединение в международный черный список! Вы не получите ни одного западного болта!

— Да пошел ты в болото со своим списком, мистер! Засунь его себе подальше! — отрезал нефтяной генерал, презрительно отворачиваясь от американца. — Пошли в тепло, Виктор Сергеевич! Оформляем договор немедленно!

Разгром столичных спекулянтов и иностранных конкурентов был оформлен нами за три часа безупречной юридической работы.

За столом совещаний Зырянов, у которого за эти часы словно убавилось десять лет возраста, с горящими глазами подписывал пухлый пакет документов, подготовленных Еленой Романовой.

По этому историческому Генеральному Соглашению холдинг «ТехМаш» легально становился полноправным совладельцем Омского нефтеперерабатывающего завода и получал гарантированный, колоссальный экспортный поток сырой нефти.

Комсомольский делец Вадим Ларин напоследок попытался качать права и угрожать связями в правительстве. Но Губа просто аккуратно взял его железной хваткой за воротник шикарного пальто, приподнял над полом и вежливо вынес во двор. Там парню за пару минут очень доходчиво объяснили, что его повторное появление в Сургуте закончится длительным заплывом в ближайшем амбаре с отработанным мазутом. Больше мы его не видели.

Делегация «Halliburton» в полном составе, багровея от унижения, спешно ретировалась в аэропорт. Они улетали в Хьюстон, несолоно хлебавши и неся гигантские финансовые убытки.

В воскресенье, во второй половине дня, мы возвращались в Новосибирск на своем спецборте.

В уютном VIP-салоне «Яка» царила расслабленная, праздничная атмосфера абсолютной победы. На откидном столике из красного дерева стояли тяжелые хрустальные бокалы с выдержанным коньяком, вазочки с ледяной черной икрой и аккуратная стопка подписанных договоров с гербовыми печатями «СургутНефтеГаза».

— Это фантастический, чистый триумф, Виктор, — тихо произнесла Елена Романова. Она опустилась в кожаное кресло рядом со мной, элегантно закинув ногу на ногу, и пригубила из бокала. — Вы играючи вышвырнули транснационалов. Забрали под свой контроль четверть крупнейшего НПЗ страны и миллион тонн нефти в год. И при этом не потратили ни единого доллара живых денег! Только наш интеллект и железо.

— Мы не просто забрали нефть, Леночка, — с довольной, предвкушающей ухмылкой ответил я, расслабленно откидываясь в кресле и прикуривая сигарету. — Мы только что залили бетон в собственный топливно-энергетический фундамент для всего нашего гигантского холдинга.

— А если в цифрах, командир? Что это дает заводу? — по-военному четко спросил сидевший напротив Губа, уважительно кивая на контракты.

— Это дает нам абсолютную, стопроцентную независимость от внешней среды, Володя, — отчеканил я. — С завтрашнего дня наши три сотни фур логистической службы, наши заводские котельные и прожорливые мартеновские печи «СибСтали» получают собственный, фактически бесплатный бензин, дизель и мазут! Нам больше не страшен никакой правительственный рост цен на энергоносители. Мы замыкаем цикл! А излишки сырой нефти через Маньчжурский транзит полноводной рекой пойдут на экспорт в Китай и Европу, давая нам твердую валюту на закупку новых технологий.

Елена смотрела на меня своими глубокими серо-зелеными глазами, в которых плескалась безграничная профессиональная гордость и та особенная, теплая женская нежность, ради которой стоило сворачивать горы.

— Вы гений, Виктор, — прошептала она, накрывая мою ладонь своей. — Вы взяли титановую коробку профессора Штейна и одним ударом превратили ее в настоящую энергетическую Империю.

— За наш новый топливный союз, коллеги! — улыбнулся я, мелодично соприкасаясь с ее хрустальным бокалом. Звон стекла потонул в ровном гуле турбин.

За иллюминатором самолета медленно катилось к закату сибирское весеннее солнце. Оно заливало бескрайнюю тайгу, извилистые реки и далекие вышки буровых густым, расплавленным золотом. Этот мир стремительно менялся, и теперь я точно знал, что мы будем теми, кто напишет его новые правила.