Солярка кончилась двадцать шестого августа.

Не вся — на два дня оставалось, — но лимитная, та, которую нам в начале месяца выделили дополнительно по бумаге с продовольственным суверенитетом.

Точнее сказать, она не кончилась. Она не началась.

Бумага у нас была на руках с четвёртого. По этой бумаге мы имели право получить сорок восемь тонн дизельного топлива сверх основного лимита. Первую партию, восемнадцать тонн, привезли восьмого, и на этом всё.

К двадцать шестому мы убрали две тысячи двести гектаров из четырёх с половиной тысяч.

Половину. За двадцать шесть дней.

Это, между прочим, было хорошо — в прошлом году к этому числу было тысяча девятьсот, — и все ходили довольные, и Аркадий Павлович на планёрке пообещал, что если так пойдёт, то к двадцатому сентября закроемся.

Так, разумеется, не пошло.

Погода до двадцать пятого стояла как по заказу, а двадцать шестого с утра затянуло, и потянул северо-западный, и на горизонте встала та ровная серая полоса, которую у нас читают без всякого барометра.

Мужики на разводе смотрели в ту сторону и молчали.

Я в то утро проснулся оттого, что заныло правое плечо.

Плечо у меня начало ныть на третьей неделе — от рычага, — и с двадцатого числа оно ныло на перемену погоды, и я поймал себя на том, что в двадцать три года у меня появилась примета, по которой в шестьдесят живут все.

Двадцать шестого я поехал на нефтебазу сам.

Нефтехозяйство у нас за селом, на выезде к трассе.

Обвалованная площадка, четыре горизонтальных резервуара, насосная, две колонки, будка и забор из штакетника, через который перелезет ребёнок. Всё это хозяйство держит один человек.

Кузьмин Николай Егорович, пятьдесят четыре года, заведующий нефтескладом с семьдесят четвёртого.

Он сидел в будке и пил чай.

— О, Петя. Заходи.

Будка у него была обжитая до последнего гвоздя: диванчик, стол, электроплитка, приёмник, календарь с лошадью и шкафчик, в котором, я знал, всегда что-то есть.

— Николай Егорыч, мне солярка.

— Тебе всем солярка, — согласился Кузьмин. — Садись, чаю налью.

— Мне не чаю.

— Чаю, чаю. Ты сядь сначала.

Я сел, потому что с Кузьминым иначе не получается.

Он налил, придвинул сахар, сел напротив и посмотрел на меня доброжелательно — а смотрел он всегда доброжелательно, у него другого выражения лица не было, и в этом заключалась основная сложность.

— Сколько тебе?

— Мне не мне. Мне по лимиту. Тридцать тонн у нас в бумаге не выбрано.

— Знаю.

— И?

— И нету.

— Как нету? Бумага есть.

— Бумага есть, — согласился он. — Топлива нет. — Он отхлебнул. — Ты, Петя, взрослый человек. Ты понимаешь разницу между «выделено» и «отгружено»?

Разницу я понимал прекрасно.

Разница была в том, что районная нефтебаза отгружает по своим остаткам, а остатков в конце августа у неё нет, потому что август, и потому что все убирают, и потому что всем выделено.

— Николай Егорыч, а вы звонили?

— Звонил.

— И?

— И сказали: в сентябре.

— В сентябре мне не надо. В сентябре я или убрал, или не убрал.

Кузьмин покивал.

— Правильно рассуждаешь.

Он допил, поставил кружку и посмотрел в окно.

— Восемь тонн я тебе на той неделе найду. Из своего остатка. Оформим потом.

— Как «из своего»?

— Так. Из своего.

И вот на этом месте у меня, как всегда, кончались вопросы.

Потому что «из своего остатка» — это значило, что где-то у Кузьмина есть восемь тонн, которых по документам быть не должно, и что он мне их даст, и что мы уберём эти двести гектаров, и что все останутся довольны.

И потому что зимой я уже насчитал ему сорок тонн и получил ответ.

— Спасибо, Николай Егорыч.

— На здоровье.

Он проводил меня до двери.

— Петя.

— Да?

— Ты своему очкарику скажи, чтоб он ко мне не ходил, — попросил Кузьмин доброжелательно. — Он мне уже дважды звонил.

Про то, что Веник дойдёт до нефтехозяйства, я знал с первого августа.

Он объявил это тогда при мужиках, на загонке, и я это слышал, и с тех пор оно у меня лежало где-то с краю, как лежит невыключенный утюг.

Уборка его задержала.

В августе его гоняли по полям: инструктажи, огнетушители, стан, ток, весовая, — и до нефтехозяйства он добрался только в последних числах.

Двадцать восьмого он пришёл ко мне сам.

Пришёл вечером, к дому, с портфелем, и мать его немедленно усадила и накормила, потому что за лето она его определила в разряд «его надо кормить».

Мы вышли на крыльцо.

— Пётр Сергеевич. Я во вторник иду на нефтесклад.

— Не ходи.

Он поправил очки.

— Почему?

— Потому что не надо.

— Это не ответ.

Я в очередной раз убедился, что разговаривать с Ганиным — это как объяснять что-то через стекло.

— Эдуард. Смотри. — Я сел на ступеньку. — Ты идёшь по охране труда. Что ты там будешь смотреть?

— Обвалование, заземление, молниезащиту, состояние насосной, средства пожаротушения, освещение, наличие поддонов под колонками, журнал отпуска, порядок хранения.

— Вот и смотри это.

— Я это и буду смотреть.

— Только это.

Он помолчал.

— Пётр Сергеевич, вы что-то знаете?

— Я знаю, что у Кузьмина всё в порядке будет по твоей части. — Обваловка есть, огнетушители есть, поддоны он тебе за ночь поставит. Ты напишешь две строчки замечаний, он их устранит, и все будут довольны.

— Тогда почему вы говорите «не ходи»?

— Потому что ты не остановишься на двух строчках.

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Это, — отозвался Ганин, — верное наблюдение.

И ушёл, и это был первый раз.

Пошёл он тридцатого, во вторник, и я его туда отвёз, потому что на летучке всё равно ехал в ту сторону.

Кузьмин встретил его как родного.

Я это видел собственными глазами: он вышел из будки, пожал руку, назвал по имени-отчеству, повёл показывать и всю дорогу что-то объяснял.

Обваловку показал.

Огнетушители показал — четыре штуки, все заряженные, с бирками. Ящик с песком показал. Заземление показал, и оно у него, надо сказать, было в идеальном состоянии, потому что Кузьмин не дурак и знает, где горит.

Поддоны под колонками стояли.

Стояли они, судя по свежей краске, со вчерашнего дня, но стояли.

Показывал он с удовольствием.

— Вот обваловка. Метр двадцать, по нормативу метр. Вот песок — ящик, полный, я его в июле обновлял. Вот щит: багор, лопата, ведро конусное, кошма. Кошму пощупай, она новая.

— Я вижу.

— Ты щупай, щупай. Кошма — это самое дорогое. Её нигде нет.

— Откуда у вас кошма?

— Достал.

Ганин записал слово «достал» и потом, по-моему, сам не понял зачем.

— Николай Егорович, а курят у вас тут?

— Не курят.

— Совсем?

— Совсем. — Кузьмин показал на будку. — Курят там, у меня, и то с открытой дверью. У меня тут двадцать лет ни одной искры, Эдуард Вениаминович. Ни одной.

Это была чистая правда, и я мог бы подтвердить.

Нефтесклад у Кузьмина был единственным объектом в хозяйстве, где всё было в порядке по-настоящему, а не к приезду комиссии, — потому что он тут сидел один, и в случае чего гореть было бы ему.

Ганин всё это записал.

Записал он и хорошее, и плохое, а плохого набралось немного: перегоревшая лампочка над насосной, отсутствие второго комплекта ключей и то, что в журнале отпуска за июль пропущены три дня.

И вот на этих трёх днях всё и началось.

Механика была такая.

По нормативу заполнение резервуара не должно превышать определённой доли объёма — из-за расширения при нагреве. Чтобы это проверить, надо знать, сколько в резервуаре сейчас.

Ганин попросил замерить.

Кузьмин ответил, что замерить можно, конечно, только зачем.

— Мне нужно фактическое количество, — объяснил Ганин. — Иначе я не могу написать про степень заполнения.

— Так напиши, что в норме.

— Я не могу написать того, чего не проверил.

Кузьмин посмотрел на него, потом на меня.

Я стоял у летучки метрах в двадцати, курил и слушал, и Кузьмин на меня посмотрел так, будто я тут при чём-то.

— Ну замеряй.

Замеряли метроштоком.

Это простая вещь: деревянная рейка с делениями, опускаешь в люк до дна, вынимаешь, смотришь мокрый след и по таблице переводишь сантиметры в тонны. Дело на двадцать минут.

Ганин лазил по всем четырём.

Он лазил аккуратно, в перчатках, замерял по два раза и записывал в столбик, и было в этом что-то неотвратимое, как в часах.

Потом он попросил книгу учёта.

Мужики про это узнали к вечеру и очень веселились.

Мишка изложил на стану версию, в которой Веник залез в резервуар целиком и его оттуда доставали верёвкой.

— Мишк, там люк на двадцать сантиметров.

— А он тощий!

Ржали до слёз.

Ржали не потому, что понимали, что происходит, а потому, что городской очкарик лазил с палкой по бочкам, и палка называется смешным словом.

Слово «метршток» Мишка выучил с третьего раза и потом две недели вставлял его куда попало.

— Мишк, подай ключ.

— Метршток?

— Ключ на семнадцать.

— Понял. Метршток.

Дробот на это один раз посмотрел на него так, что Мишка обиделся и объяснил всем, что Дробот стал зазнаваться, потому что поёт.

А в тот же вечер гусак взял реванш.

Веник ехал с нефтесклада на велосипеде, устал и поехал медленно, и гусак его достал у самого поворота — вышел из-за угла в лоб, и Веник затормозил, а гусак пошёл на переднее колесо.

Кончилось тем, что Веник слез и повёл велосипед в поводу, обходя по канаве.

— Инженер спешился, — объявил Мишка на другое утро. — Это уже серьёзно.

Я не смеялся.

Я в тот вечер сидел на стану, ел кашу и очень хорошо себе представлял, что там сейчас складывается в столбик.

Он принёс мне акт первого сентября.

Принёс домой, вечером, и опять мать его накормила, и опять мы вышли на крыльцо, и он достал из портфеля папку.

Акт был на пяти листах.

Первые четыре — по охране труда, всё как положено: девять пунктов замечаний, сроки, ответственные. Освещение, ключи, журнал, обтирочный материал, знаки безопасности.

Пятый лист был другой.

На пятом листе стояла таблица.

Четыре строки — по числу резервуаров. Три графы: «по данным книги учёта», «фактически по замеру», «отклонение». Даты, подписи не было, стояло «замер произведён в присутствии зав. нефтескладом Кузьмина Н. Е.».

Отклонение по сумме составляло одиннадцать тонн триста килограммов.

Я прочитал это дважды и положил папку на колени.

— Кузьмин подписал?

— Присутствовал. Подписывать отказался.

— А ты?

— А я зафиксировал отказ.

Ну конечно.

— Эдуард. Что ты собираешься с этим делать?

— Направить.

— Куда?

— Первый экземпляр председателю. Второй — в районное объединение «Сельхозтехника», по подчинённости нефтехозяйства.

— Не отправляй второй.

Он поднял голову.

— Почему?

— Потому что первого хватит.

— Не хватит. Первый ляжет в папку.

Тут он был прав, и мы оба это знали.

Я закурил и стал соображать, как объяснить человеку то, что объяснить нельзя.

— Слушай меня. Одиннадцать тонн — это не Кузьмин.

— В каком смысле?

— В прямом. Кузьмин их не выпил и не увёз к себе в огород. Он их прокрутил.

— Что значит «прокрутил»?

— Значит, обменял. — Я говорил медленно, потому что подбирал. — Ты знаешь, откуда у нас в июне взялись одиннадцать огнетушителей?

— Я их выбил по заявке.

— Ты их выбил по заявке, а привезли их потому, что Кузьмин съездил и договорился. И трубу на ферму в прошлом году так привезли. И шифер на склад. И стекло для клуба.

Ганин молчал.

— Их нет по фондам. Их нет вообще, ни по каким фондам, и не будет. И есть человек, который умеет менять солярку на то, чего нет. И часть при этом остаётся у него. И все это знают, включая председателя, включая Гаврилыча и включая, между прочим, меня.

— И вас это устраивает?

Вот на это надо было отвечать честно.

— Нет. Меня это не устраивает. Меня это устраивает ровно настолько, насколько меня устраивает, что в сентябре у нас будет чем убирать.

Он думал долго.

Он снял очки, протёр их, надел и посмотрел на тёмный огород.

— Я понял. Это не про Кузьмина.

— Не про Кузьмина.

— Это устройство.

— Считай, что да.

— То есть, — Ганин говорил медленно, — если убрать Кузьмина и поставить честного человека, честный человек через год будет делать то же самое, потому что иначе не будет ни труб, ни шифера.

— Примерно.

— Значит, — выговорил он, — это системная проблема.

Я кивнул.

Кивнул я машинально, потому что человек наконец-то понял, что я ему полчаса объяснял, и я в эту секунду испытал самое обыкновенное облегчение.

Потом я сообразил, чьи это слова.

Слов таких в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году не говорят. Говорят «недостатки», «отдельные факты», «имеющие место быть». А «системная проблема» — это оттуда, из другого времени, где так называют всё подряд, чтоб никого конкретно не назвать.

Я это выложил ему сам, минут пять назад, другими словами.

А он подобрал.

Второго сентября он отправил оба экземпляра.

Первый — председателю, через канцелярию, под роспись.

Второй — заказным, с уведомлением, в район.

Я узнал об этом третьего, случайно, от Клавдии, потому что почта у нас в одном помещении с сельпо и потому что Клавдия видит всё.

— Твой очкарик опять письмо слал.

— Куда?

— В район. С уведомлением. Пятнадцать копеек.

Копию первого экземпляра я увидел четвёртого, у Зины.

Она мне его не показывала — он лежал у неё на столе, а я стоял рядом и читал вверх ногами, и она это видела и не перевернула, как в прошлом году.

Пятый лист был на месте.

А под таблицей, в выводах, стояло:

«Выявленное отклонение фактических остатков от данных учёта носит системный характер и не может быть устранено мерами дисциплинарного воздействия в отношении отдельного работника».

Я это прочитал три раза.

— Лыткин, — окликнула Зина, не поднимая головы. — Вы это читаете или запоминаете?

— Читаю.

— Хорошо читается?

— Хорошо.

Она перевернула лист сама.

— «Системный характер», — прочитала она вслух. — Знаете, что будет?

— Что?

— Дисциплинарным воздействием район бы обошёлся. Выговор, недостача, возмещение. — Зина сложила руки. — А на «системный характер» надо реагировать системно. То есть комиссией.

Вот тут мне первый раз за всё лето стало не смешно.

Не страшно. Не стыдно. Именно не смешно — как когда в шутке вдруг слышишь железо.

Я четыре месяца ронял эти слова с удовольствием и вёл им счёт. Импортозамещение — три дня. Отрицательный рост — сразу, Сычёва подхватила на лету. Продовольственный суверенитет — три дня и шестьдесят процентов лимита.

Все три раза слово падало и лежало.

А это подобрал человек, который не понимает, что делает, и вложил в бумагу, которая уже уехала, и вернуть её нельзя ни за какие деньги, потому что она заказная и с уведомлением.

И самое паршивое.

Я эту фразу произнёс, чтобы Кузьмина не тронули.

Я хотел сказать: не в человеке дело. А в бумаге получилось: одним человеком не обойтись.

Дожди пошли пятого.

Пошли они не ливнем, а тем самым сентябрьским способом, который у нас хуже ливня: сеет двое суток подряд, мелко и ровно, зерно набирает влажность, комбайны стоят, а поле раскисает так, что на нём вязнет гусеничный.

Пятого и шестого не работали вовсе.

Седьмого вышли к обеду, взяли часа четыре и опять встали.

Ток забился сырым зерном. Сушилку, ту самую, которую боялись включать, включили, и она проработала девять часов и встала, и Сомов с Мещеряковым сидели в ней до трёх ночи.

За четыре дня мы взяли восемьдесят гектаров.

Восемьдесят вместо четырёхсот.

Восьмого вечером я сел на крыльце и посчитал в столбик, как считают все, и получилось у меня, что при такой погоде мы кончим в первых числах октября, а при плохой — в середине.

Потом я посчитал ещё раз, надеясь ошибиться.

Не ошибся.

Мать в тот вечер разговаривала со мной про столы.

Она сидела с тетрадным листом и говорила, что у Тюриных стол длинный, но Верка его не даст, потому что он клубный, а у Сорокиных стол хороший, но Сорокина не пойдёт, если позвать Кузнецову.

— Мам.

— Что?

— Ты пока со столами не спеши.

Она отложила лист.

— Это почему?

— Дожди.

Мать посмотрела на меня очень внимательно.

Она смотрела так секунд пять, и я эти пять секунд выдержал, потому что деваться было некуда.

— Ты мне сейчас что говоришь? — спросила она.

— Я говорю: не спеши со столами.

— Петя.

— Мам, я ничего не сказал.

— Ты сказал.

Она собрала лист, сложила его вчетверо и убрала в буфет, и после этого мы полчаса разговаривали про корову, и ни она, ни я к этому больше не возвращались.

Людке я в те дни ничего не говорил.

Не потому, что скрывал, а потому, что говорить было пока не о чем: до двадцать четвёртого оставалось шестнадцать дней, и за шестнадцать дней могло распогодиться.

Кузьмин пришёл ко мне сам девятого сентября.

Он приехал на своём мотоцикле к мастерской, дождался, пока я вылезу из-под комбайна, и постоял, пока я мыл руки.

— Здорово, Петя.

— Здравствуйте, Николай Егорыч.

— Восемь тонн я тебе привёз в понедельник. Взял?

— Взял. Спасибо.

— На здоровье.

Он достал папиросы, закурил и посмотрел куда-то мимо меня, на поле.

— Комиссия будет двадцатого. Из района. Трое.

— Откуда знаете?

— Мне позвонили.

Он покурил.

— Я тебе зимой говорил, — напомнил Кузьмин всё так же доброжелательно. — Один раз. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Он бросил папиросу и растёр её сапогом.

— Я на тебя не сержусь. Ты тут ни при чём. Это очкарик.

Я стоял и молчал.

Молчал я потому, что сказать «это я» было бы длинно и невероятно, и потому, что он всё равно бы не поверил, и потому, что формально он был прав: писал не я.

— Ты его прикрывать будешь? — спросил Кузьмин.

Я подумал.

— Буду, — сказал я.

Кузьмин кивнул.

— Ну и правильно. Он же не со зла. Он же просто дурак.

И уехал.

Веник в тот вечер был в клубе.

У них была репетиция: смотр в феврале, а разучивать надо с сентября, потому что мужики после уборки соображают плохо.

Я зашёл и постоял в дверях.

Их было тринадцать. Дробот держал низ. Нина сидела за пианино и делала им замечания по одному, и они кивали, и Прохоров опять стоял, как в строю.

Ганин пел в третьем ряду.

Пел он плохо — у него не было ни слуха, ни голоса, — но он ходил на каждую репетицию с июля, потому что жена, и потому что записался, а раз записался, то ходи.

Он меня увидел и обрадовался.

— Пётр Сергеевич!

— Стой пой.

— Нет, я хотел сказать. Из района ответили. Назначена проверка на двадцатое.

— Знаю.

— Откуда?

— Знаю, Эдуард.

Он поправил очки.

— Вы, по-моему, недовольны.

— Я доволен.

— Вы говорите одно, а лицо у вас другое.

Я посмотрел на него.

За этим человеком в июне закрыли вопрос на правлении, потому что я встал и назвал две даты. Он этого не забыл ни на минуту и с тех пор приходил ко мне со всем подряд, и в этом была вся история: он ходил ко мне, потому что за него один раз встали.

— Эдуард. Ты в акте написал «системный характер».

— Написал.

— Откуда ты взял эти слова?

Он посмотрел на меня с искренним недоумением.

— От вас, — сказал Ганин. — Вы сами так сформулировали. Мне очень понравилось, как точно.

Нина в это время постучала карандашом по крышке.

— Эдуард Вениаминович! Третий ряд!

И он побежал на место.