Глава 2 Рая

Кашу гусям я варю в старой эмалированной кастрюле, которую мама привезла еще в девяносто втором и которая пережила два переезда, один развод и бесчисленное количество семейных ужинов.

Кастрюля была крепче большинства людей из моего прошлого. Я ее уважала. Пшено булькало, гуси топтались у крыльца и негромко, деловито, как мужики на планерке перед выходом в поле, переговаривались между собой.

Они у меня не дураки, они нашли дорогу домой, они знали все дыры в заборе. Я помешивала кашу и думала о том, что утро все-таки удалось. Несмотря ни на что. Или благодаря. Хорошее вышло утро.

Калитка скрипнула ровно так, как скрипит только в одном случае.

– Раечка! Ты дома?

Баба Клава входила на участок с видом человека, у которого новостей столько, что они уже не помещаются и слегка выпирают наружу. Семьдесят четыре года, платок в мелкий цветочек, авоська с тремя огурцами, чисто для вида, и глаза, в которых горело что-то сенсационное.

– Дома, на летней кухне, баб Клав. Заходите.

– Да я на минуточку, – сказала женщина, устраиваясь на лавочке у крыльца с видом человека, который пришел на весь день.

Я помешала кашу.

– Ты знаешь, – начала баба Клава задумчиво, глядя в небо, – я давеча мимо Чугуновского дома шла.

– Угу.

– Ну того, который Чугуновы продали. После того, как Варвара Семеновна-то... Царство ей небесное, хорошая была женщина, хоть и крапиву на меже не убирала никогда, но это уже не нам судить. Так вот, дом-то они продали. Дети-то у нее, у Варвары Семеновны, все в городе давно. Зятек старший в Твери, дочка средняя – вообще, говорят, в Краснодаре. Ну и решили: зачем им дом, только налог плати. Продали.

– Продали, – согласилась.

– Прошлой осенью еще. Или зимой. Нет, осенью. Точно осенью, потому что я еще кабачки закрывала и слышала, как машина останавливалась.

Гуси закончили совещание и выстроились у кастрюли в очередь. Самый крупный – Антон, я всем дала имена, это упрощает коммуникацию, занял место первым, как обычно.

– И купил, говорят, – баба Клава чуть понизила голос, хотя вокруг не было ни души, – военный.

– Да что вы говорите?

– Вот именно. Военный. Большой чин. Говорят, генерал.

Я сняла кастрюлю с огня.

– Ничего себе. И каких это таких войск генерал?

– Этого не говорили.

Баба Клава замолчала, но пауза была многозначительная.

– Раечка, – произнесла женщина с расстановкой, – ты уже познакомилась? Уже успела?

– Успела. Утром. Он забор чинил.

– Какой забор? – баба Клава моргнула.

– Мой. Без спроса. Чтоб гуси не ходили.

Баба Клава посмотрела на гусей. Гуси делали вид, что ждут кашу и ни в чем не виноваты.

– И как он?

Поставила кастрюлю на крыльцо, вытерла руки о полотенце и пошла в дом ставить кофе. Баба Клава, разумеется, двинулась следом с проворством человека, которому вдруг срочно захотелось в помещение.

– Жесткий, – сказала, насыпая молотый кофе в турку. – Говорит «гражданочка». Смотрит как на нарушителя государственной границы. Молотком стучал в шесть утра.

– Ой, – баба Клава прижала руки к груди. – Страшный?

Я подумала.

– Нет.

Это было честно. Иван Миронович Буров страшным не был. Он был таким, что хотелось посмотреть еще раз, чтоб убедиться. Высокий, плечистый, в выцветшей форменной рубашке, со шрамом через ключицу, я заметила, когда он повернулся. Волосы темные, с сединой, между бровей залегла морщина, как у человека, который много думал о неприятном. Взгляд тяжелый, прямой, привыкший к тому, что от него не уходят.

Я уходила. Это было приятно.

– Не страшный, – повторила, зажгла конфорку.

Баба Клава уселась за стол с видом человека, который получил важные данные и намерен их обработать.

– Говорят, холостой.

– Да и пусть.

– Разведенный. Детей нет. Или есть, но не при нем. Никитич говорит, что один живет, это точно. Пенсия хорошая, военная. И дом купил за наличные, это Сережа из администрации сказал, у него жена племянница Чугуновской снохи...

Кофе начал подниматься. Я сняла турку вовремя, это тоже своего рода дисциплина.

– Баб Клав, – сказала, разливая по чашкам, – вы хотите сказать мне что-то конкретное?

Баба Клава взяла чашку, отпила. И посмотрела на меня с той деревенской прямотой, которую в городе давно разучились себе позволять.

– Хочу сказать, что мужик, судя по всему, правильный. Одинокий. И через забор от тебя живет.

Я посмотрела в окно. Иван Миронович как раз появился на своем участке. Деловито шел вдоль пустых грядок, с руками за спиной, как на плацу. Остановился, присел, потрогал землю, покачал головой. Видимо, земля тоже получила замечание.

– Во, смотри, – баба Клава придвинулась к окну. – Хозяйственный.

– Это он ищет, что еще не так.

– Ну и пусть ищет. Мужик при деле – это хорошо, – она помолчала. – А ты, Раечка, сколько уже одна?

– Шесть лет.

– Шесть лет, – повторила она с интонацией врача, которому озвучили неприятный симптом. – И что Гришка Соломин? Все ходит?

Вот это я не хотела обсуждать. Но баба Клава умела задавать вопросы в тот момент, когда уклониться было физически неудобно: рот занят кофе, а руки чашкой.

– Ходит, – сказала.

– С цветами?

– Иногда.

– А жена у него?

– Есть.

– Ну и что это такое, Раечка? Что это вообще такое?

Что это такое, я и сама знала. Гриша Соломин держал ферму в соседнем Лыкове, был мужчиной видным, добродушным, с руками золотыми и с совестью, которая его, судя по всему, не особо беспокоила. Приезжал с клубникой. Говорил: «Рая, ты же знаешь, как я к тебе». Я знала. И именно поэтому клубнику брала, а дверь не открывала. Шесть лет назад я уже открыла одну дверь человеку, который говорил «ты же знаешь», и потом долго закрывала за ним же, пока он выносил вещи.

Больше – не мое.

– Гриша женат, – сказала просто. – Значит, не мой вариант.

– Вот именно, – баба Клава кивнула так, будто я сама только что привела главный аргумент в пользу соседа. – А этот, – она кивнула в окно, – свободный.

– Баб Клав. Замуж я больше не собираюсь. Сходила – хватило.

Баба Клава помолчала. Отпила кофе. Посмотрела в окно на Ивана Мироновича, который теперь стоял у забора и с видом стратега изучал горизонт.

– Зря, – сказала она коротко.

Я тоже смотрела в окно.

Шесть лет назад муж сказал, что ему «тесно». Я тогда не поняла, как может быть тесно в доме, где всегда было место? Потом поняла: он имел в виду не дом. Он имел в виду меня.

Мою жизнь, моих гусей, мою кашу в эмалированной кастрюле, мой смех в шесть утра. Ему было тесно рядом с живым человеком. Он ушел к женщине, которая, судя по фотографии в соцсетях, никогда особо громко не смеялась.

Ну и пусть.

Я смеялась, варила кашу гусям, держала дом, растила смородину. И не пускала к себе тех, кому было удобно приходить, но неудобно оставаться.

За окном Иван Миронович нашел что-то в земле, вытащил, осмотрел, выбросил. Выпрямился, огляделся. И вдруг коротко, почти незаметно, посмотрел в сторону моего дома.

Я не отодвинулась от окна. Буров сделал вид, что смотрел на березу. Береза была в другой стороне, вот же незадача.

– Баб Клав, – сказала, не отрываясь от окна, – допивайте кофе. Я вам огурцов с грядки дам.

– Огурцов – это хорошо, – согласилась баба Клава. – Только ты подумай, Раечка. Просто подумай.

Я думала. Правда, совсем не о том, о чем она просила. Я думала о том, что человек, который смотрит на твой дом и делает вид, что смотрит на березу, это уже не просто сосед с молотком.

Это уже немного интереснее.