Глава 12

Сергей

Насвистывая попсовую песенку иду в глубь дома. И чувствую, как внутри закипает глухое раздражение.

Черт. Все пошло не по плану.

Я ведь рассчитывал на ее слабость, на этот извечный женский инстинкт — искать защиты у сильного плеча, даже если это плечо ее только что предало.

Но Марина... она не просто злится. Она пылает ненавистью.

Это опасно. Очень опасно.

Злость на свою невнимательность поднимается к горлу. И как я мог вчера так опростоволоситься? Потерял бдительность и в результате Марина подслушала мой разговор.

Знать бы, как много она слышала.

С размаха ударяю кулаком о стену и морщусь от острой боли. Думал, что с нашим браком покончено, но теперь опять все меняется. Я должен убедить Марину, что люблю и ее тоже.

Иначе с нее станется вывалить все услышанное родителям. И если ее маман та еще дура, то отец ни разу не идиот.

Тесть, конечно, стареет, но за бизнес он мне глотку перегрызет, прежде чем я успею вывести активы.

И тут я понимаю, что сделал не так.

Мне нужно было ее приручить. Показать, что я жертва обстоятельств.

Мне надо было сказать иначе.

«Так сложилось, Мариш, любовь не выбирают, но ты все равно мне дороже всех».

Но я провалился. Она меня отшила так резко, что у меня до сих пор горит лицо, будто от пощечины.

Злюсь на себя за то, как топорно получилось.

Я привык, что женщины тают от одного моего взгляда.

В моей жизни их было много, и все они смотрели на меня снизу вверх. Я никогда никого не любил — это лишнее, любовь мешает соображать.

Я позволял им любить себя. А тут настоящая ненависть. Это так непривычно, что меня даже слегка знобит.

Вспоминаю Марину, как она стояла в коридоре.

Глаза у нее сверкали... чертовски красиво. Она и сейчас хороша. Даже с этой болезненной бледностью и тенями под глазами, в ней больше породы и огня, чем в десятке таких, как Лиля.

Жаль. Действительно жаль, что она так опростоволосилась.

Мы могли бы жить долго и счастливо, править этой империей Короленко вместе, если бы не ее фанатичная любовь к сестренке.

Сама ведь подставилась. Сама отдала почку, сама открыла дорогу Лиле.

А Лиля... Лиля тоже себе на уме. Я вижу, как она поглядывает на счета, как требует внимания. Она — хищник помельче меня, но зубы у нее тоже острые.

Я отлипаю от стены, смотрю куда забрел и иду в кабинет. Захлопываю за собой дверь и даже поворачиваю ключ в замке.

Хватит с меня неожиданностей.

И начинаю мерить шагами кабинет.

Пальцы непроизвольно барабанят по крышке стола. Нервы натянуты как струны.

Что делать дальше?

Если Марина не купилась на любовь, значит, нужно менять тактику. Мягкость не сработала — попробуем изоляцию.

Нужно сделать так, чтобы ее словам больше никто не верил. Нужно убедить тещу, что у Марины на фоне болезни начались галлюцинации, паранойя, и агрессия.

Токсины хлынули в кровь, бред в голову. Да, это единственный путь.

В груди неприятно колет. Я не привык проигрывать. И я не позволю умирающей женщине разрушить мою идеальную жизнь. Нужно действовать быстрее.

Прямо сейчас поговорить с тещей.

Выхожу из кабинета, и прислушиваюсь. В доме стоит тишина.

Нахожу Анну Петровну на кухне. Она протирает и без того чистую столешницу, ее движения суетливы, выдают тревогу.

Отличный момент. Самое время заронить в ней сомнения.

Я вхожу, тяжело опускаюсь на стул и роняю голову на руки. Издаю глубокий, полный страдания вздох.

— Сереженька? — теща тут же оборачивается. В ее голосе испуг. — Что случилось? Ты чего такой бледный?

Я медлю пару секунд, якобы собираясь с силами. Поднимаю на нее глаза — в них должна быть смесь боли, растерянности и бесконечной преданности.

— Анна Петровна... я просто не знаю, что делать, — мой голос ломается. — Я в тупике. Я так стараюсь, так хочу, чтобы ей было легче, а она...

— Кто? Марина? — она присаживается рядом, кладет свою пухлую ладонь на мою руку. — Обидела тебя?

— Если бы просто обидела, — я горько усмехаюсь, отводя взгляд. — Мне кажется... мне страшно это говорить, но мне кажется, болезнь бьет не только по почкам. Она бьет по голове.

Теща ахает, прижимая руку к губам.

— Что ты такое говоришь?

— Интоксикация, — шепотом произносу я страшное слово. — Я читал, что при таких запущенных случаях, когда диализ плохо переносится... токсины отравляют мозг. Начинается паранойя. Агрессия. Галлюцинации.

Я вижу, как расширяются глаза Анны Петровны. Она глотает наживку.

— Сегодня я пришел к ней, хотел помочь раздеться, чаю предложить. А она... — я делаю паузу, чтобы голос дрогнул. — Она набросилась на меня. Кричала, что я чудовище, что я жду ее смерти. Что я ее обманываю, обкрадываю... Анна Петровна, вы же знаете, как я к ней отношусь! Я же пылинки с нее сдуваю!

— Знаю, Сереженька, знаю! — скорбным тоном говорит теща. У нее на глазах появляются слезы. — Ты у нас тоже святой человек, столько терпишь.

— Дело не во мне, — я сжимаю ее руку, заглядывая в глаза с мольбой. — Я стерплю. Я мужик. Но она и про вас говорила... странное. Что вы ее предали. Что вы сговорились. Это бред, понимаете? Чистой воды бред преследования.

Анна Петровна бледнеет.

— Господи... бедная девочка... Неужели у нее и вправду рассудок мутится?

— Боюсь, что так, — киваю я скорбно. — И самое страшное, что она может это наговорить чего угодно. Отцу, врачам, знакомым. Придумает, что мы ее травим, или что я бизнес хочу отжать. Люди же могут поверить. Это же позор какой будет. И для Виктора Викторовича удар.

— Ох, Сережа, ты прав, — теща начинает нервно теребить фартук. — Отцу нельзя волноваться. Что же делать?

— Нам нужно быть снисходительными, — мягко наставляю я. — Не принимать ее слова всерьез. Если она начнет обвинять, кричать, жаловаться — просто соглашаться и успокаивать. Как с душевнобольной. Понимаете? Не спорьте с ней. И главное — не верьте ни единому слову. Это говорит не наша Марина, это говорит ее болезнь.

— Ты прав, сынок, — она всхлипывает. — Какой ты мудрый. Как хорошо, что ты у нас есть. Я бы с ума сошла.

Я встаю и обнимаю ее за плечи. Она тыкается мне в грудь мокрым носом, и я глажу ее по седым волосам.

— Ну, ну, не плачьте, мама. Мы справимся. Главное — мы вместе. И мы должны беречь Марину от самой себя.

Поверх ее головы я смотрю в темное окно. Губы сами собой растягиваются в ухмылку.

Старая дура. Проглотила все, не поперхнувшись.

Теперь, что бы Марина ни сказала — это будет воспринято как бред сумасшедшей. Интоксикация мозга. Надо же, как удачно я это придумал.

Теперь Марина окажется в полной изоляции. В собственном доме, в кругу любящей семьи, которая будет смотреть на нее как на умалишенную.

Я чувствую, как напряжение отпускает. Дело сделано.

Шах и мат, любимая женушка.