Отец Арсена Чой родился в семье кочевников-скотоводов. В восемнадцать лет его призвали в армию. Службу он проходил в окрестностях Улан-Батора, где познакомился со своей будущей женой. Во время службы в армии он приобрел специальность машиниста котельных установок, проще говоря, кочегара, способного самостоятельно следить за температурой и давлением пара в котлах. Отслужив три года, Чой осел в Улан-Баторе. Первое время он подрабатывал разнорабочим, потом устроился по специальности в дислоцированную рядом с его домом воинскую часть — отдельный мотострелковый полк Советской армии. Вскоре в семье Чоя родился сын, через два года — второй. Арсен был третьим из сыновей. За ним последовали две девочки. После рождения второго сына мать Арсена оставила работу в прачечной и стала заниматься домашним хозяйством.

В 1959 году командиром мотострелкового полка стал Чащин. Он был страстным любителем верховой езды. В Монголии Чащин мог позволить себе завести собственную конюшню, в которой содержались восемь жеребцов местных пород. Кони достались ему даром. Чащин активно посылал солдат на строительство гражданских объектов в «подшефные» животноводческие совхозы. Директора совхозов в знак благодарности снабжали офицерскую столовую полка мясом и преподнесли командиру полка в дар коней из табуна колхоза «Красный богатырь». Табуны в этом совхозе были такими огромными, что даже пастухи точно не знали, сколько голов пасется у них в степи. Подарить «старшему брату» десяток жеребцов для директора совхоза было так же просто, как для директора советской птицефабрики выпустить на волю десяток кур. Чащин не был хорошим наездником, и ему требовался инструктор по верховой езде. Узнав, что истопник Чой родился в степи, он пригласил его на совместную верховую прогулку, которой остался настолько доволен, что предложил Чою стать конюхом, с сохранением зарплаты и места работы. Отец Арсена согласился. Его место в котельной заняли два солдата срочной службы, до армии успевшие поработать в кочегарках. Чащин и Чой подружились, часто вместе совершали длительные конные прогулки, заканчивавшиеся пикниками на природе.

Арсен вырос при воинской части. В детский сад он не ходил. Чтобы мальчик не мешал матери заниматься домашними делами, отец стал брать его с собой на работу в полк — сначала в кочегарку, потом в конюшню. Арсен целыми днями общался с русскими солдатами, а по вечерам играл с мальчиками из русских и монгольских семей. В детских играх ребята были равны независимо от национальности, но с одним исключением: во время игры в войну монгольские ребятишки всегда были «немцами», которые неизменно проигрывали. К первому классу Арсен сносно говорил на русском языке.

Беда подкралась незаметно. Перед тем как Арсену пойти в пятый класс, у него диагностировали туберкулез костей левой ноги — сложное заболевание, требующее длительного лечения в стационаре. Чой был наслышан о качестве лечения в монгольских детских противотуберкулезных диспансерах и рисковать жизнью ребенка не стал. Он помчался к Чащину и стал умолять его о помощи. Командир полка вызвал начальника медицинской части и спросил, чем они могут помочь монгольскому ребенку.

— Давайте отправим его в госпиталь в Иркутске как члена семьи гражданского служащего Министерства обороны СССР, — предложил начмед.

За несколько дней в штабе полка подготовили документы, и Арсен в сопровождении двух нуждавшихся в сложном лечении солдат отправился в свое первое дальнее путешествие. До этого он дальше кочевьев родственников отца не выезжал, пассажирский поезд видел только на картинке в книге. Родители не могли сопровождать сына, так как у них не было ни денег на дальнюю поездку, ни документов, разрешающих выезд за границу.

В иркутском госпитале удивились необычному пациенту и направили его в областной детский противотуберкулезный диспансер. Главврач диспансера не был в восторге от неизвестно откуда свалившегося пациента без роду и племени, но отказать ребенку в лечении не мог. В иркутском диспансере Арсен прожил год. Вначале он плакал по ночам, хотел домой, потом обвыкся и стал чувствовать себя в больнице как дома.

Советские дети, находящиеся на длительном стационарном лечении, учебу в школе не прерывали. Арсен, прибывший в Иркутск без каких-либо документов, подтверждающих, что он окончил четыре класса монгольской школы, мог остаться вне учебного процесса, но директор школы, за которой был закреплен диспансер, решила, что ребенок не виноват в том, что его не снабдили соответствующими выписками, и взяла его в пятый класс. После ознакомительной беседы она велела старшеклассникам взять шефство над монгольским мальчиком и подтянуть его по русскому языку. Арсен оказался старательным учеником. К концу пятого класса он уже свободно говорил по-русски.

Жизнь монгольского мальчика в чужой стране была полна трудностей. Во-первых, он посещал занятия, на которых преподавали на неродном для него языке. Во-вторых, учебные программы в Монголии и СССР отличались. Арсену не давались точные науки. По математике он был самым слабым учеником в классе, зато историю России знал на «отлично». За год жизни в Иркутске родители не смогли ни разу проведать сына. Связь с ними он держал по почте, но и тут было не все так просто. Родители посылали ему письма через воинскую часть, иначе отправлять их пришлось бы из главпочтамта в Улан-Баторе за соответствующую плату, а письма с воинским штампом на конверте шли к сыну бесплатно. Для того чтобы написать ответ, Арсену нужен был конверт с марками. За конверт надо было платить, а денег у него не было. Родители не могли выслать ему денежный перевод. Они один раз попробовали выслать на адрес тубдиспансера перевод в рублях, но на главпочтамте принять его отказались, так как получатель перевода был ребенком и самостоятельно прибыть на главпочтамт Иркутска не мог. Доверенности на получение денег медперсоналом тубдиспансера у родителей Арсена не было. За год в Иркутске Арсен смог ответить только на пять писем из дома. Писать ему особо было не о чем: «Жив, лечусь, учусь».

Главврач иркутского диспансера уже сталкивался с детьми, у которых не было родителей или те были не в состоянии материально помочь ребенку. У Арсена не было с собой зимней одежды, посылку ждать было неоткуда, и чтобы не оставить ребенка без прогулок на свежем воздухе, главврач велел сестре-хозяйке подобрать ему одежду, которую оставили в диспансере выздоровевшие дети. Целый год Арсен ходил в одежде с чужого плеча и не очень-то интересовался, откуда взялись эти вещи. Со школьными принадлежностями была та же история. Тетрадки и авторучки для него закупала завхоз школы, к которой был прикреплен диспансер. По праздникам, чтобы Арсен не чувствовал себя ущемленным, медсестры и врачи приносили ему сладости, которыми он делился с друзьями по палате.

Советским врачам удалось победить тяжелый недуг, но для полного восстановления монгольскому мальчику требовалось пройти курс санаторно-оздоровительного лечения в специализированном детском санатории. Со слезами на глазах Арсен попрощался с друзьями и врачами диспансера и поехал долечиваться в Челябинск. Там он прожил еще год, окончил шестой класс и настолько ассимилировался в русское общество, что по возвращении в Монголию затосковал. Ему захотелось вернуться в пригородный санаторий в сосновом лесу, в свою палату, в которой по ночам друзья рассказывали «страшные» истории и всякие небылицы. Жизнь в диспансере и санатории была проста и понятна: лечение — учеба — лечение — свободное время. Выбившись из этого ритма, Арсен не знал, чем ему заняться и с кем поговорить. У его бывших друзей появились другие интересы, родители отвыкли, что в их семье есть еще один сын, солдаты, с которыми он общался перед болезнью, демобилизовались и разъехались по домам. Не сказать, что, вернувшись в Монголию, он стал изгоем, но и былой веселой искорки в глазах у него больше не наблюдалось.

С возвращением на родину настоящие трудности для Арсена не закончились, а только начинались. Директор средней школы, в которой он раньше учился, был скрытым националистом, не любившим всех, кто поддерживал тесные отношения с русскими. В те времена он был не просто руководителем учебного заведения, а относился к партийно-хозяйственной номенклатуре районного звена и имел такой же вес в обществе, как заведующий районо в Советском Союзе. Едва взглянув на документы Арсена, директор заявил, что принять мальчика может только в пятый класс.

— Не надо мне ничего рассказывать о том, что ваш сын учился два года в Советском Союзе! — сказал он родителям Арсена. — Он учился в российской школе по российским учебным программам. В Челябинске не изучают ни монгольский язык, ни историю монгольского народа. Я смогу взять его только в пятый класс.

— Вы хотите сказать, что наш сын просто-напросто потерял два учебных года? — спросил отец Арсена.

— Именно так, — подтвердил директор школы. — Если хотите, ведите его в русскую школу.

— Мой сын может сдать экзамены за шестой класс и подтвердить полученные в СССР знания.

— Экзамены после шестого класса не предусмотрены школьной программой, утвержденной Министерством образования Монгольской Народной Республики. Я как директор школы не намерен заниматься самоуправством и выдумывать какие-то экзамены, которых в школьной программе нет. Если вы не согласны с моим решением, ведите его в русскую школу, к себе я его возьму только в пятый класс, — повторил он.

Жаловаться на директора было бесполезно. Бюрократы из улан-баторского гороно наверняка поддержали бы его и были бы по-своему правы.

Отец Арсена решил попытать счастья в русской школе, но и там получил отказ.

— Поймите правильно! — объяснила сложившуюся ситуацию директор школы, где учились дети военнослужащих Советской армии. — В Иркутске и Челябинске вашего сына не могли оставить без школьного образования. Его заставили бы посещать уроки, даже если бы он ни слова не понимал по-русски. Если бы ваш мальчик доучился в Челябинске до восьмого класса, то к экзаменам бы его не допустили и вместо аттестата за восьмой класс выдали бы справку, что он прослушал учебный курс средней школы с пятого по восьмой классы. Аттестат о советском восьмилетнем образовании подразумевает, что ученик начал учебу по российским программам с первого класса, а не с пятого.

— Черт возьми! — вспылил Чой. — А как же тогда быть с законом о всеобщем восьмилетнем образовании?

— Этот закон на территории Монголии действует только в отношении детей, имеющих советское гражданство. Монгольского ребенка мы на обучение взять не можем.

Арсен, присутствовавший при этом разговоре, всхлипнул. От обиды у него появились слезы на глазах.

— Что с тобой? — встревожилась директор школы.

Мальчик заплакал и сквозь слезы сказал:

— Я в СССР два года прожил, ни разу в Монголии не был. Я даже на каникулах в Иркутске жил. Я за два года ни одного слова на монгольском языке не слышал. Я бы остался в Челябинске, но меня привезли сюда, а здесь я никому не нужен. Пошли, папа, домой! Я Брежневу письмо напишу. Пускай меня назад заберет.

Чой испугался таких речей и поспешно увел сына домой. А первого сентября Арсен пошел в пятый класс монгольской школы.