В конце апреля 1977 года в коммерческий порт японского города Ниигата прибыл советский сухогруз «Академик Васильев». После разгрузки экипаж стал готовиться к выходу в город. Замполит судна составил списки увольняющихся на берег, разбил моряков на несколько групп под командованием одного из офицеров судна. По одному советским морякам в заграничном плавании на берег сходить было запрещено. Руководство «Совторгфлота» опасалось провокаций со стороны зарубежных спецслужб или антисоветски настроенных граждан. В одну из групп, уходящих в увольнение, вошли механик, боцман, молодой палубный матрос по фамилии Иванов и еще трое членов экипажа. Механик был старшим группы. В Ниигату он прибыл в третий раз, а боцман — в шестой.

Здание пограничной службы и таможенного контроля находилось в левой части порта. Это было кирпичное сооружение с высокими потолками, построенное еще до Второй мировой войны. Новое здание таможни строилось рядом. Над входом в пограничную зону висел приветственный плакат на английском и японском языках. Сразу за входом в здание начиналась пограничная зона. Территория порта заканчивалась за красной полосой на полу перед кабинками с пограничниками. А за ними была уже Япония, далекая и загадочная. Моряки с «Академика Васильева» выстроились в очередь для прохождения пограничного контроля, достали паспорта. Японские пограничники к советским гражданам не придирались, но работали неспешно — количество людей в очереди их не волновало. Все изменилось, когда в зале появился японский сотрудник службы безопасности. Он жестом велел пограничникам ускорить проверку документов и приготовиться к серьезной работе: в порту Ниигаты закончил разгрузку теплоход из ФРГ. Немецкие моряки уже сошли на берег и направились к пограничному посту.

Сотрудник службы безопасности и японские пограничники знали, что в экипаж советского судна, выходящего в загранплавание, случайный человек не попадет. Советские моряки были проверенными товарищами, членами коммунистической партии или комсомольцами, положительно характеризующимися по месту службы и жительства. Все они перед зачислением на судно проходили проверку в КГБ. Малейшее сомнение в надежности моряка закрывало ему выезд за границу навсегда. С немецкими моряками было по-другому: в экипаж сухогруза из ФРГ мог попасть случайный человек или даже террорист. 1970-е годы в Западной Европе были непростым временем. Леворадикальные террористические группировки начали беспощадную борьбу с буржуазным обществом. Они поджигали крупные универмаги, похищали государственных и политических деятелей, взрывали бомбы около американских военных баз. Самой известной террористической группировкой ФРГ была Фракция Красной армии (РАФ), возглавляемая Андреасом Баадером. В апреле 1977 года Баадер и многие другие руководители РАФ уже сидели в тюрьме, но сотни их сторонников оставались на свободе. Кто-нибудь из них мог завербоваться на торговое судно, прибыть в Японию и установить связь с японскими левыми радикалами из Красной армии Японии или аналогичной группировки. Пограничникам порта Ниигата предстояла нелегкая работа — по внешнему виду и паспорту определить, является ли немецкий гражданин обычным моряком или он скрытый террорист, прибывший обучать японских товарищей обращению со взрывчаткой.

После прохождения пограничного контроля советские моряки вошли в зал таможенной проверки. Это было просторное помещение со стеклянной будкой в углу. Посреди зала стояли шесть длинных столов, сваренных из металлических уголков, с оцинкованными гладкими столешницами. Советские моряки выложили на столы имеющийся при себе багаж и стали дожидаться проверки. Вещи моряков проверялись таможенниками вручную. Проверка носила поверхностный характер, так как список запрещенных к ввозу в Японию товаров и предметов был ограничен. В него входили все виды оружия, запрещенные международными конвенциями вещества, подрывная литература и продукты переработки диких животных. Оружия и наркотиков у советских моряков не было, пронести избранные сочинения Ленина на территорию Японии никто не пытался. К специфическим продуктам дикой природы относились шкуры диких животных и переработанные или засушенные части их тел. Среди японских знахарей, например, очень ценился детородный орган амурского тигра, из которого делали настойку, повышающую мужскую силу. Стоила такая настойка безумно дорого, но популярностью у пожилых японцев пользовалась небывалой, во много раз большей, чем продукция самых известных японских или американских фармацевтических фирм.

Контрабанды у советских моряков с «Академика Васильева» при себе не было, японских таможенных законов они не нарушали, а если и нарушали, то так, по мелочи. Например, превышали число разрешенных к ввозу в Японию табачных изделий. По японским законам на территорию страны можно было ввезти 200 сигарет или папирос. У боцмана в багаже было десять пачек папирос «Беломорканал». В каждой пачке находилось по 25 папирос. Таким образом, боцман привез в Японию 250 папирос, что превышало разрешенный лимит, но таможенники не стали придираться к нему. Они знали, для кого предназначены эти папиросы. Для стариков! Старость надо уважать, иначе не будет преемственности поколений.

Папиросы в багаже советских моряков выглядели на первый взгляд странно. Зачем нужны низкокачественные табачные изделия в стране, где в каждом табачном киоске продаются фирменные американские сигареты по умеренной цене? Таким вопросом мог задаться только человек, не знакомый с историей Второй мировой войны и менталитетом японцев. В 1945 году после разгрома Квантунской армии в Маньчжурии в плен к советским войскам попало свыше шестисот тысяч японских военнослужащих. До 1956 года они содержались в специальных лагерях для военнопленных на территории СССР. Курили японские пленные или махорку, или папиросы, если повезет. Прошли годы. В Японии выросло поколение, которое стало пренебрегать традиционными ценностями: преданностью императору и готовностью к самопожертвованию ради поставленной правительством цели. Грубая папироса в скрюченных артритом пальцах морщинистого старика говорила разболтанной молодежи и их безмозглым родителям, что перед ними бывший солдат императорской армии, выполнивший свой долг до конца. Перед стариком с дымящейся папиросой надо было почтительно склонить голову и проявить к нему высшие знаки уважения.

За крайним слева столом встали боцман, механик и молодой матрос. Боцман обернулся на стеклянную будку и тихо сказал:

— Нынешняя красотка худовата! Вот до нее была деваха так деваха! Один раз взглянешь — всю неделю сниться будет. Как эту зовут? Миа? Прошлогоднюю тоже как-то на букву «М» звали.

Механик кивком головы согласился с ним. Он не понял, о ком идет речь, посмотрел в сторону будки и обмер: за стеклом сидел сотрудник спецслужб Японии, а за ним на стене висел календарь в рост человека, на котором была изображена очень симпатичная девушка в открытом ярко-красном купальнике. Она стояла на берегу моря и скромно, по-азиатски не размыкая губ, улыбалась. Ей была чужда голливудская вульгарность, когда американские красотки улыбались так, словно рекламировали отбеливающую зубную пасту или приглашали любого желающего пересчитать у них зубы во рту. Японка на календаре была стройной, с развитой грудью, узкой талией. Для азиатки у нее был необычный разрез глаз, почти как у представительницы европеоидной расы. Советские моряки догадывались, что с разрезом глаз у японских манекенщиц что-то не то, что в нем кроется какой-то подвох, и они были правы. Для рекламных плакатов и календарей снимались филиппинские девушки, которым пластические хирурги немного подправляли веки и уголки глаз, потому что узкоглазые худосочные японки для европейской мужской аудитории в качестве манекенщиц не подходили.

Пройдя таможню, моряки вышли в город. Лидером группы вместо назначенного замполитом механика стал боцман. Он уверенно повел товарищей извилистой дорогой через склады, вдоль пропахшей креазотом подъездной железнодорожной ветки на пустырь, где их уже поджидал микроавтобус «Ниссан». При приближении русских боковая дверь микроавтобуса отъехала в сторону, приглашая гостей Страны восходящего солнца войти внутрь. Первым в него забрался боцман. Японец-перекупщик тепло поприветствовал его на ломаном русском языке, и начался торг. С собой на продажу боцман привез две баночки черной икры, две бутылки водки «Столичная» с винтовыми пробками, десять пачек папирос, сувениры, три банки консервированных говяжьих языков. С шеи боцман снял золотую цепочку с кулоном, а с пальца — обручальное кольцо. Носильные вещи из золота таможенному декларированию не подлежали, а стоили они в Японии гораздо дороже, чем в СССР. С рубашки под пиджаком он отцепил три значка: октябрятский, пионерский и комсомольский. В качестве сувениров их ввоз был запрещен, а как показатель преданности делу Коммунистической партии Советского Союза — разрешен. Япония была забюрократизированной страной, где один закон противоречил другому. Ввозить с собой томик трудов Ленина на русском языке запрещалось, это считалось коммунистической пропагандой, но в любой университетской библиотеке труды Ленина на японском языке выдавались студентам по первому требованию. Октябрятский значок в багаже был запрещенным товаром, а на груди у моряка — нет. Когда у фрондирующей японской молодежи вошли в моду советские значки, советские моряки тут же нашли способ их провозить. Боцман в свой первый приезд в Ниигату заявил при прохождении границы, что он как патриот Советского Союза считает своим долгом носить на груди все знаки отличия, полученные им с детского возраста. Последовательно указывая пальцем на значки, он через переводчика разъяснил таможенникам, что вначале был октябренком, потом подрос и стал пионером, в старших классах вступил в комсомол, а после службы в армии — в партию. В подтверждение своих слов боцман достал партбилет и ткнул пальцем в столбец с отметкой об уплате партийных взносов. Крыть японским бюрократам было нечем. Партийные взносы — вещь серьезная, с ними не шутят!

Ассортимент товаров, привезенных боцманом, был заранее оговорен с местным перекупщиком. Русская водка в Центральной и Южной Японии популярностью не пользовалась, зато ценилась среди жителей самого северного японского острова Хоккайдо. Черную икру можно было сдать в любой ресторан, а сувениры выставить на продажу на лотках в людном месте. Октябрятские и пионерские значки носили протестующие против всего на свете студенты. Особой любовью у них пользовалась пятиконечная звезда с юным Лениным в центре значка. Если сотрудник спецслужб, присматривающий за университетом, начинал задавать студенту неприятные вопросы, то тот всегда мог сказать, что октябрятская звездочка — это никакая не советская пропаганда, а обычный сувенир. Всем же известно, что Ленин был лысым, а на значке изображен кудрявый мальчик, похожий на известного российского поэта Александра Блока в детстве. Стихи Блока в Японии не запрещены, так какие могут быть вопросы к значку?

Проверив товар, перекупщик отсчитал боцману пачку иен, посоветовал, что лучше привезти в следующий раз. За боцманом в микроавтобус залез механик, за ним — остальные моряки.

Продав все привезенные с собой вещи, моряки пошли в банк, где обменяли на японские иены доллары США, полученные ими в качестве зарплаты за время рейса. Богатые и довольные жизнью, они пошли в центр города, где располагались крупнейшие в Ниигате универсальные магазины, в том числе недавно построенный огромный торговый комплекс «Плат Хончо».