— Я хотела поблагодарить тебя, что впустила меня в свои покои, — начала я осторожно, когда на столе все расставили. Прислужницы удалились, в комнате остались Весняна и Любава. — Надеюсь, тебе выделили комнаты не хуже этих?

Признаться честно, я вообще не понимала, на кой нужна эта рокировка. У Малики забрать, ее куда-то переселить, мне в это время другие готовить. Что там готовили-то? Новые палаты строили что ли?

Малика на мои слова вскинула свои черные очи, точно затравленный зайчонок. Не волчонок даже. Того и гляди из волос покажутся длинные уши, которые она тут же назад к затылку прижмет.

Мне это не нравилось. Не в том смысле, что она так вела себя при мне. А вообще. Это ж как ее тут затретировали, что девка бедная вот так реагирует на простые слова?

— Рада, что вам пришлось по нраву, госпожа, — она снова опустила голову. Кланялась даже сидя. Ну… приехали.

— Малика, — я позвала ее и потянулась коснуться плеча, чтобы выправить это согбенную спину. — Когда я сказала, что тебе не нужно меня бояться, это уже была не шутка. И кланяться мне беспрестанно тоже не нужно, не люблю я этого.

Девушка выпрямилась, но все еще глядела на меня с опаской. Вообще на вид она была совсем кроха. Лет восемнадцать, если не меньше. Может, даже шестнадцать? И наложница.

— Скажи, как ты попала в гарем? — я хотела узнать больше. На каких правах она здесь? Как относится к ней оглан? И почему вообще позволяет к ней так относиться всем остальным?

— Мой отец — купец, — начала она тихо и снова глядя в пол. Я тем временем глянула на Любаву, чтобы уже увела Весняну. Та понятливо кивнула, подошла к той и что-то шепнула. Весняна попыталась было возмутиться, но Любава ей в ответ зло зашептала, и лишь тогда они вместе вышли из покоев. Вот и славно, так будет проще. — Но его караваны часто останавливали на границе, досмотры длились долго, это затягивало поставки. И чтобы получить привилегии, он предложил меня оглану.

Я едва не вытаращилась на нее. Что за нравы, ети их всех! Откупился дочерью? Мне даже пришлось усилия приложить, чтобы не выказать вслух своего возмущения. Ну ничего, стану оглану женой и наведу здесь другие порядки. Надо ведь додуматься до такого!

— И оглан согласился, — это уже было понятно. Я потянулась налить отвара в две пиалки и одну из них протянула Малике.

Та странно на меня глянула, и я только тогда сообразила — ну, конечно, где ж видано, чтобы госпожа сама чаи разливала.

— Бери, не отравлено, — улыбнулась я. Пиалку она взяла, но головой покачала с каким-то осуждением.

— Зря вы так, госпожа, — тихо и как-то совсем печально пролепетала она.

— Что зря?

— Позвали меня. В гареме меня не любят. Если хотите, я позову кого-нибудь из икбал, они лучше скрасят ваш вечер.

Ага, вот мы и подбираемся к самому интересному.

— Не хочу, — я упрямо фыркнула. — И раз уж мы о том заговорили, объясни мне, почему они к тебе так относятся.

Новый взор, который она на меня подняла, был иным. И я едва не улыбнулась победно, когда его разглядела! Потому что под всей этой боязливой скромностью все еще тлел уголек живой души. И теперь, когда я озвучила свое намерение ее услышать, она немного показалась наружу.

— Дочь купца не чета наследницам династий. Но наш оглан добр и никогда не выделял этого. Меня поселили в такие же покои, как и у других наложниц. Дали золото и шелка…

Я слушала ее и надеялась не услышать того самого, что меня разочарует в будущем муже.

— Но оглан никогда не звал меня к себе, — она снова опустила плечи. На празднествах не сажал рядом. Всегда держит меня на расстоянии.

Я аж выдохнула. Нет, огланчик мне нравился все больше. Девка-то, правда, похоже на то обижается, умы-то у них тут вывернуты. Но сам оглан понимает прекрасно, что Малика едва не ребенок. Принять в гарем-то он ее принял, а дальше дистанцировался. Молодец.

Не молодец только в том, что не позаботился о том, что с ней дальше будет с таким вот его принятием-непринятием.

— Поэтому остальные себя считают выше тебя? — спросила я прямо. — Они все к оглану регулярно ходят?

Малика охнула, похоже я что-то не то сказала.

— Нет, что вы! — она потянулась к столику поставить пиалку. Так ни глоточка и не сделала. — Порой, конечно, зовет кого, но в основном икбал. Я просто… одна ни разу вовсе не была.

Я ее этак оценивающе оглядела. Не сказать, что в словах этих крылось много тоски. Скорее даже какой-то светлой грусти.

— А хотелось? — ну да, я юлить не шибко люблю. А сейчас то и не нужно было.

Вон как девчоночка на меня очи свои вскинула. Испугалась вопроса-то.

— Я принадлежу светлому оглану Арслану, — начала она так, будто эти слова уже сто тысяч раз повторяла.

— Я тебя не о том спросила.

Замолчала. Губы поджала. А я смотрю, улыбаюсь. Уже и так все видно же.

И чем дольше молчание затягивалось, тем больше я уверялась в своих догадках.

— Когда я стану женой оглана, в гарем он больше ходить не будет вовсе, — сообщила я Малике. Так аж еще шире глаза распахнула. — На Руси у мужика только одна жена быть может. И я своего мужа ни с кем больше делить не собираюсь.

— Ох, госпожа, — она головой покачала. Явно что-то у ней с языка рвалось, но она упорно держалась. Привыкшая уже.

Но мне было достаточно и того, что она меня услышала. И того, что я сама с нее поняла — не хотела она быть оглану наложницей. И огонек, что в ее глазах в глубине горел, мог стать мне недурным подспорьем.

Дальше разговор я свернула в другую сторону — стала расспрашивать об общих делах гаремных и хозяйственных. Малика отвечала уже более охотливо. И под конец этого чаепития обе мы остались друг другом довольны.

Когда Малика ушла, а я легла в свою новую постель, на душе у меня разливалось самодовольством и предвкушением.